— Живой, бродяга? — хмыкнул, выпуская клуб дыма из короткой трубки-носогрейки. — А я уж думал, тебя в «съезжем доме» прописали или собаки на пустыре доедают. Быстро ты обернулся. И не один…

Он кинул на дверной проем быстрый, оценивающий взгляд на Кремня в Жигином пиджаке.

— Дело есть, дядя, — без предисловий сказал я, сбрасывая мешок с плеча на земляной пол. Глухой, тяжелый удар заставил дребезжать висящие на стенах сковородки. — Товар принес. Припой тебе нужен?

Кремень с грохотом опустил мешок.

Старка отложил инструмент, вытер черные ладони о кожаный фартук и с кряхтением нагнулся. Коснулся мешковины.

— Тяжелое... Небось, костыли путейные? Или гайки скрутили? Не возьму. С чугункой связываться себе дороже.

— Обижаешь, — усмехнулся я, развязывая узел. — Свинец. Три пуда. Не просто лом какой-то, а пулевой, оружейный. Самый смак.

Лудильщик запустил руку в горловину, выудил несколько сплющенных, грязных комков. Покрутил в узловатых пальцах, поднес к свету, падающему из маленького запыленного окошка. Потом достал из кармана жилетки складной нож и с нажимом процарапал серую корку окисла.

Под грязью тускло, но благородно блеснул чистый металл.

— Со стрельбища, значит, накопали... — протянул он задумчиво.

Морали читать не стал. Вместо этого в старом солдате проснулся прижимистый ремесленник.

Лицо его скривилось, будто от внезапной зубной боли. Бросив пулю обратно в мешок с показательным пренебрежением, он протянул:

— Ну и дрянь! Свинец-то этот с сурьмой, Сенька. Жесткий. Для тонкой работы не годится. Хрупкий будет, не тянется.

Он покачал головой, вполне профессионально сбивая цену.

— А уж вони от него при плавке... Сурьма — она ядовитая, дым сладкий пойдет, удушливый. Травить меня вздумали? Я ж тут угорю намертво. Да и грязи на нем — посмотри! Земля, песок, оболочки томпаковые... Половина веса в шлак уйдет. Мусор это, а не товар.

Кремень, стоявший рядом, напрягся. Его ноздри раздулись. Он уже слышал эту песню от старьевщика полчаса назад и теперь испугался, что нас снова начнут «брить» и выгонят с грошами.

— Не прибедняйся, дядя Осип, — спокойно, но твердо парировал я. — Грязь наверх всплывет, ты ее ложкой снимешь — дело нехитрое, чай не первый год плавишь. А что жесткий — так тебе ж на припой! Для ведер да тазов, для замков всяких — самое милое дело. Крепче держать будет, чем мягкое олово. Сам знаешь, сурьма силу дает.

Старка глянул на меня исподлобья, но в глубине глаз заплясали веселые искорки. Он оценил!

— Ишь ты... Знаю, знаю... Умный ты больно для своих лет. Ну и сколько хочешь за эту «землю»?

— Тряпичник на Лиговке нам по два рубля за пуд давал, мы ушли, — соврал я, повышая ставки. — Тебе, как своему, отдадим по два пятьдесят. Два с полтиной за пуд. Цена честная. В лавке, сам знаешь, вдвое выше.

Старка пожевал губами, прикидывая. Действительно, пуд чистого свинца в скобяной лавке стоил рубля четыре, а то и пять. Если переплавить эти три пуда, очистить да смешать с оловом — выйдет гора отличного третника. На таком запасе он полгода сможет работать, не тратясь на материалы. Выгода была очевидной, и он это понимал.

— Два пятьдесят, говоришь... — протянул он, барабаня пальцами по верстаку. — Это ж... Семь целковых с полтиной за все? Круто берешь, паря. У меня и денег-то таких отродясь не бывало. Я человек маленький.

Это был критический момент. Если откажется — нам придется тащить эти чертовы мешки дальше, и удача может кончиться. Но я видел: глаза у Старки горят. Ему нужен этот металл. Шутка ли, вдвое дешевле обычного!

— Давай, что есть сейчас, — предложил я. — Остальное потом отдашь. Мы не гордые, подождем.

Старка тяжело вздохнул, кряхтя, полез под верстак и вытащил жестяную банку из-под леденцов «Георг Ландрин». Вытряхнул содержимое на стол.

Звякнуло серебро, посыпалась темная, засаленная медь, выпала одна истертая бумажная трешка, но старик тут же ловко накрыл её ладонью и спрятал обратно в карман штанов — видимо, неприкосновенный запас на черный день.

Затем начал считать, слюнявя грубые пальцы. Кремень следил за каждым его движением, как голодный коршун, беззвучно шевеля губами.

— Рубль... Два... Медью еще восемьдесят копеек... Еще гривенники... — бормотал Старка, сдвигая монеты.

В итоге он сгреб всё это богатство в одну кучу.

— Вот вам три рубля с гривенником. Больше ни копейки наличности не наскребу, хоть режь меня на части.

Кремень разочарованно вздохнул. В этой среде не принято было давать в долг.

— Маловато будет, — нахмурился он, делая шаг к столу. — Мы спины рвали... Рисковали...

Старка глянул на него, потом перевел взгляд на нашу измотанную, грязную компанию. Задумался.