— Зря в долг оставили, Пришлый. Кинет он нас. Вот нутром чую. Скажет через неделю: «Не продал» или «Обокрали», или «Память отшибло». И плакали наши денежки. Надо было назад мешки забирать.

Я разжал кулак. На ладони лежали тяжелые серебряные рубли и горсть меди. Три рубля.

— Не кинет, — твердо сказал я, ссыпая монеты в карман. — Ему свинец постоянно нужен. Если он нас сейчас обманет — где сырье брать будет? Втридорога? Нет, Кремень. Мы для него теперь — золотая жила. Самые выгодные поставщики. Он человек старой закалки, с пониманием. Своя гамля.

Кремень помолчал, обдумывая мою «экономическую теорию». Потом перевел взгляд на мой оттопыренный карман, где позвякивало серебро. Морщины на его перемазанном сажей лбу разгладились. Он поправил воротник своего нового «командирского» пиджака, сдвинул фуражку на затылок и расплылся в широкой, щербатой улыбке.

— Ну, коли так... — подмигнул он Штырю, который во все глаза смотрел на чайник, как на чудо света. — Чего стоим, мазурики? Деньга карман жгет! Живот к спине прилип, а у нас в кармане — праздник! Айда гулять! К Ямской пойдем, там трактир есть душевный. Сегодня мы — короли Лиговки!

Была мысль поспорить с Кремнем, но не поймут. Да и жрать хотелось.

Трактир на Ямской с порога бил удушливым зноем, прокисшим духом вчерашних щей и гулом, от которого закладывало уши. Но даже сквозь этот кабацкий гам, сквозь звон посуды и пьяный рев пробивалась «машина».

Громоздкий, похожий на церковный алтарь, вывернутый наизнанку механический орган царил на возвышении в углу. В лакированном чреве вертелся шипастый валик, дергая медные рычаги, и ящик выплевывал из себя веселую, бездушную польку. Музыка гремела так, что под ногами, казалось, плясали половицы, выбивая из голов последние мысли, кроме одной — нажраться и забыть всё к чертовой матери.

Публика подобралась под стать музыке: ломовые в синих армяках с лицами цвета свеклы, мелкие приказчики, мастеровые в промасленных фартуках. Жизнь здесь кипела, чавкала, рыгала и стучала оловянными кружками по липким столешницам.

Наша компания ввалилась в этот лиговский храм чревоугодия, словно черти из печки: в саже, в свинцовой пыли и мятых портах. Сивый, сопя от натуги и важности, прижимал к животу наш главный трофей — пузатый медный чайник.

Наперерез, ловко лавируя между столами с подносом на отлете, выскочил половой — румяный малый в белой рубахе, перехваченной малиновым шнурком. Густо смазанные волосы блестели в свете газового рожка, как антрацит. А когда увидел нас, приторная улыбка, заготовленная для «чистой» публики, мгновенно сползла, сменившись брезгливым оскалом.

— Куда прете, чумазые? — рявкнул он, растопырив локти и перекрывая проход. — Глаза разуйте! Тут заведение приличное! Валите в кабак для рвани, здесь вам не ночлежка!

Глава 15

Глава 15

Кремень взвился пружиной. Рука привычно нырнула в карман новой куртки, явно нащупывая излюбленную «розочку».

— Ты кого гонишь, холуй? — набычившись, прорычал он. — Клиент пришел!

— Клиенты? Угольщики погорелые! — не унимался половой, а из кухни тут же выглянул здоровенный мужик, видно, выполнявший по совместительству роль вышибалы.

Пришлось вмешаться. Сейчас не время для драки.

— Тише, станишники, — произнес я, мягко, но настойчиво оттеснив Кремня назад.

Моя левая рука поднялась на уровень глаз полового. Между пальцами тускло и весомо серебряной рыбкой блеснул полновесный чеканный рубль.

Зрачки парня расширились, на мгновение он замер, как легавая на охоте, почуявшая рябчика. Серебро в руках такой швали означало только одно: ворье. Но ворье с деньгами здесь явно любили куда больше, чем честных и трезвых студентов. Такие, как мы, гуляют как в последний раз, а «приличные» — жмутся. Деньги в этом городе не пахнут. Впрочем, как и везде.

— Звонкой платим, — сказал я, не повышая голоса, но так, чтобы он услышал сквозь грохот органа. — Стол давай. В углу. И чтоб без лишних глаз.

Лицо лакея мгновенно разгладилось, вновь наливаясь профессиональным елеем.

— Милости просим, господа хорошие! — запел он, в упор не замечая больше ни грязи, ни обносков. — Вон там местечко аккурат для вас. Пожалуй те-с!

Двинулись через зал, кожей чувствуя на себе липкие, косые взгляды. Сивый так и тащил чайник, боясь выпустить из рук. Когда мы рухнули за шаткий, залитый чем-то сладким стол в полумраке, возникла заминка.

— Куда его? — Сивый растерянно баюкал медного идола. — На пол — затопчут. Под лавку — спрут.

— На стол ставь, — буркнул я.

Чайник с глухим стуком опустилась в центр, возвышаясь памятником нашему первому успеху. Сивый смотрел на него с каким-то особым обожанием.

Половой тут же возник у стола, изогнувшись профессиональной лакейской дугой. На румяной физиономии застыл вечный вопрос халдейского племени «Чего изволите?».

Кремень, картинно заложив большие пальцы за лацканы нового пиджака, смерил парня тяжелым, хозяйским взглядом:

— Чего есть-то у вас, чтобы по-людски?

— Сию секунду.

Половой полез в карман фартука и достал оттуда засаленную бумажку.