Лицо Кремня мгновенно потемнело, наливаясь дурной кровью. Грамота явно не была его сильной стороной.

— Ты мне тут бумажками не тычь, — буркнул он глухо, набычившись. — Так скажи. Язык не отсохнет.

Служитель, мигом смекнув, что клиент «не читающий», вытянулся в струнку, перекинул салфетку через руку и затараторил привычной, заученной скороговоркой, проглатывая окончания:

— Сию минуту-с! Щи суточные, уха из налимов, осетрина холодная с хреном, ламбардан, селедка голландская с лучком! Имеется поросенок заливной, телятина разварная, почки в мадере, рассольник с потрохами, расстегаи с вязигой, гусь…

— Эй, человек! Не части! — Штырь, копируя ухватки купцов, небрежно махнул рукой, обрывая этот гастрономический пулемет. — Мы так скажем!

Мне тут же пришлось перехватить инициативу, пока мелкий с голодухи не заказал каких-нибудь пирожных.

— На всех щей суточных, с говядиной. Чтоб огненные были, с пылу с жару! Каши гречневой, по полной миске, да чтоб масло плавало. Пирог с луком и яйцом — целый круг. И хлеба ситного, свежего.

При словах о еде нутро Сивого издало такой громоподобный рык, что он на секунду перекрыл даже надрывный вой «машины».

Половой лишь понимающе кивнул. Отскочив от стола и прижав салфетку к боку, он набрал в грудь воздуха и заорал через весь зал в сторону распахнутой двери кухни, перекрывая гул музыки:

— На пятый — четыре суточных с мясом! Каши гречневой с маслом! Пирог круглый — живье-е-ем!

Прооравшись, служитель вернулся к нам с той же услужливой улыбкой, готовый продолжать.

— А горло промочить чем желаете?

— Ассортимент огласи, любезный, — потребовал я, вертя в пальцах монету. — Чем народ потчуете, кроме сивухи?

Парень, почуяв интерес к «благородным» напиткам, затараторил, ловко загибая пальцы:

— Все, что душе угодно-с! Ежели освежиться желаете — сельтерская есть, натуральная, «Вагнера», пузырьки так и играют — в нос шибает, что твоя горчица! Для поправки здоровья опосля тяжелых трудов — кислые щи в бутылках, выдержка — зверь! Пробки в потолок бьют, не хуже шампанского-с, аж люстры дрожат!

Он перевел дыхание, понизив голос до интимного шепота, будто выдавал государственную тайну:

— А ежели господа желают вина красного, заграничного манера... Тут выбор богатейший. Есть «Лафит» за нумером десятым — красный, густой, язык вяжет, чернила чистые! Есть «Лиссабонское» сладкое, губы клеит. Есть «Дюпре» — правда, с вороной на этикетке вместо орла, но пробирает — мое почтение! Опять же, мадера ярославского розлива — первый сорт, в голову бьет как пушка!

— Вино оставь барышням да приказчикам, — поморщился я. — Наливки есть?

— Как не быть! — просиял половой, поняв, что клиент созрел. — Вишневая на косточке, тягучая... Рябиновая на коньяке — от любой хвори... Клюковка — как слеза!

— Неси малиновую. Или спотыкач. Самую лучшую, густую. И штоф один.

— А водки? — вдруг взвизгнул Штырь. Он аж подскочил на стуле, хищно раздувая ноздри. В глазах загорелся тот самый нехороший, мутный огонек. — «Казенной» тащи! Два штофа! Нет, четверть неси! Гуляем!

— Отставить водку.

Мой голос лязгнул, как затвор винтовки. Штырь поперхнулся воздухом, лицо его пошло нездоровыми красными пятнами.

— Ты че, Пришлый? — зашипел он, брызгая слюной. — Куда лезешь? Мы что, бабы — варенье хлебать? Я мужское пойло хочу! Убиться хочу, понял?!

— Убьешься ты завтра, — спокойно, но жестко осадил я его, глядя прямо в бегающие крысиные глазки. — Когда с больной головой и трясущимися руками на дело пойдем.

Наклонился к нему через стол, понизив голос до шепота, чтобы не слышал половой.

— Дурак ты, Штырь. Водка — она для грузчиков в порту, чтоб скотство свое забыть и в канаве валяться. Мозги отшибает напрочь. А наливка — напиток господский. Кровь греет, сахар в ней — силы вернет после работы. И стоит она, дубина, в два раза дороже твоей сивухи. Ты теперь при деньгах. Почувствуй вкус жизни, а не просто хлебай, нос зажимая.

Аргумент про «дорогое» и «господское» вошел в мелкого тщеславного паршивца как нож в масло. Штырь, только что готовый лезть в бутылку, осекся. Пить то, что дороже водки, — это статус. Это он, бывший лакей, понимал лучше других.

— Ладно... — буркнул он, плюхаясь обратно на стул, но все еще кривясь для проформы. — Неси свое варенье. Глянем, чем баре травятся. Но, если чего не так, с тебя, Пришлый, штоф «Смирновской»!

Его взбрык я оставил без ответа, но для себя пометку сделал, что надо обучить «атамана» уму-разуму.

Вскоре нам потащили первые блюда. Половой с профессиональной ловкостью метал на стол исходящие паром горшки. Щи — густые, янтарные от жира, прятали острова разварной говядины. Гречка тонула в золотистом озере масла. Пирог дышал жаром, источая дух лука и печеного теста.

Штырь, все это время сверливший ненавидящим взглядом бегающую прислугу, толкнул меня локтем.