Первую вершу мы осторожно опустили в воду в самом устье, где создавался небольшой водоворот. Второй конец бечевы Грачик ловко замаскировал, привязав к коряге, торчащей из воды. Вторую ловушку закинули чуть ниже по течению, за россыпью камней. Третью и четвертую пристроили у самого берега, под нависающими подмытыми водными потоками старыми ивами. Остальные поставили еще выше по течению.

Все верши были заложены. Восемь ловушек, не хухры-мухры. Мы отошли и посмотрели на воду. Ничего. Поверхность была такой же серой и бесстрастной. Но мы знали, что там, в течении, наши маленькие, сплетенные из прутьев ловушки уже начали работать.

Дело сделано. Теперь остается только ждать.

Верши решили проверить завтра утром: чем больше ждем, тем больше рыбы поймаем. Опьяненные вольным летним воздухом, мы брели вдоль бесконечной кирпичной стены стекольного завода. Васян шлепал ладонью по карманам, выискивая завалявшуюся крошку, Спица с Грачиком вполголоса обсуждали, сколько рыбы может набиться в вершу, как и где мы ее будем готовить. Впервые за долгое время мы были не забитыми сиротами-воспитанниками, а просто беззаботными пацанами.

Но когда подходили к мосту через канал, наше безмятежное странствие было внезапно прервано. Из-под моста вылезли пятеро оборванных, чумазых подростков.

И они молча перегородили нам дорогу.

Глава 8

Глава 8

Главным у них был жилистый парень лет шестнадцати с жестким, колючим взглядом. От него веяло не дешевой бравадой, а такой закаленной в уличных драках уверенностью, что Жига рядом с ним показался бы напуганным гимназистом. Он был настоящим хозяином дна. А потому начал первым, поигрывая отточенным осколком зеленого бутылочного стекла.

— Тю, смотри-ка, братцы. Какого ляда алешки приютские на нашей земле забыли? — хриплым, прокуренным голосом проскрипел он. — Вы кто такие, что тут ошиваетесь? Чего ищете?

Я окинул их оценивающим взглядом.

Одетые в немыслимое рванье, чумазые, загорелые до черноты, держались они с хищной уверенностью. Что за город — шагу нельзя ступить, чтобы не встрять в историю.

Васян же тут вышел вперед.

— А ты купил эту землю, что ли?! — с угрозой спросил он, сжимая кулаки. Спица и Грачик растерянно переглянулись.

Босяки, напротив, оскалились и полезли за пазухи. Воздух наэлектризовался до предела. Казалось, еще слово — и начнется драка, в которой мы проиграем. Нас меньше, Спица и Грачик явно слабее этих лбов.

Надо срочно разруливать!

— Стоять!

Я шагнул вперед, положив Васяну руку на плечо, задвигая его назад. Затем обернулся к вожаку.

— Слышь, тормози. Ты чего зря стекло вынул? Мы здесь не затем, чтоб ссориться.

Парень, выглядевший главным, на мгновение опешил. Тут же из-за его спины вылез какой-то низенький, но плотный хмыреныш со злыми глазами.

— А ты на кой лепишь, стрелок приютский? — заверещал он, опасно покручивая перед моим носом куском тряпки, в которую, видно, был обернут камень. — Какой еще «ссориться»? Да пошел ты, срань казенная! Кремень, не слушай этих. Давай им бока намнем и накидалища сымем!

— А ты куда лезешь? — тут же обрушился я на наглого коротышку, повышая голос. — Куда поперед старшого лезешь? Я не с тобой, а с человеком говорю! Отлезь, гнида!

Кремень на мгновение опешил: не ожидал, что я буду так дерзко осаживать его приятеля, и я тут же посмотрел на него.

— Тебя как звать-то? — спросил, спокойно глядя ему прямо в глаза. — Кремень, что ли? Слыхал, как твой подручный тявкнул.

Тот угрюмо набычился, но стекло опустил чуть ниже.

— Ну, Кремень. А ты кто такой будешь?

Я поморщился, вспоминая, как меня окрестила Даша, а за ней и Грачик. Не нравилось мне это слово, но здесь, на улице, оно звучало как надо.

— Пришлым зови, — криво усмехнулся я.

— Пришлый, значит... — протянул он. — А тебе что за дело, Пришлый?

— А мне есть дело, Кремень, — так же ровно ответил я. — Мы тут с тобой как люди гуторим, а твой встревает… Нехорошо. Особенно этот шкет борзый. — И я кивнул на говнюка с самодельным кистенем.

Кремень зыркнул на мелкого. Он и сам понимал: в разговор вожаков лезть — это авторитет подрывать.

— Тут, конечно, твое дело, Кремень, но у деловых так не положено, чтоб бакла[1] поперек слово вставлял!

Парень изучающе уставился на меня колючими глазами. Не знаю, каким шестым чувством, но я понял, что хожу по краю. Мой язык был смесью современного жаргона и того, чего я успел нахвататься здесь.

— Странный ты, паря, — наконец процедил он. — Бармишь[2] вроде складно, но чудно. Не поймешь, кто ты такой есть!

Я чертыхнулся про себя. Точно. Другая эпоха. Мой современный жаргон здесь звучит так себе. Пришлось перестраиваться на ходу, искать слова попроще, местные.

— Говорю, зря на рожон лезешь, — поправился я, меняя интонацию на более низкую, угрожающе-спокойную. — Мы не фраера залетные. И не алешки, чтоб нас шпынять.