— Это, кажись, Ямской торг, — деловито заметил Васян.

Действительно, площадь была запружена возами с сеном и пролетками с телегами. Торговали скотом, сбруей и кормом.

И здесь же я увидел картину, заставившую меня криво усмехнуться: в этом мире воровали все — даже то, что, казалось бы, стоило копейки.

Вот по разбитой дороге на площадь тянулся огромный воз, груженый душистым сеном. Хозяин, бородатый мужик, дремал на облучке, лениво помахивая кнутом. А сзади, выныривая из-за угла и тумб, к возу бесшумно, как крысы, подбегали молодые бабы.

— Смотри, как работают, — толкнул я Спицу.

Молодка подскакивала к возу со слепой зоны, там, где возница ее не видел, и цепкой пятерней вырывала из копны клок сена, тут же пихая его в свой бездонный мешок. Хозяин даже ухом не вел — за копной груза он ничего не видел. Пока он доедет до места торга, изрядно «похудеет». А воровки потом за углом продадут это сено «по дешевке» извозчикам-одиночкам.

Нда, блин, круговорот воровства в природе. Тут, я смотрю, подметки на ходу режут!

И надо всем этим царством воровства, копоти и смрада, как указующий перст, вздымалась огромная колокольня Крестовоздвиженской церкви. За ее оградой и вдоль набережных начиналось столпотворение, похожее на цыганский табор или эвакуацию. Берега, кое-где поросшие чахлой, затоптанной травой, были усеяны телами. Народ лежал, сидел, спал прямо на земле, подстелив рогожи или кафтаны. Тут же, не стесняясь, лузгали семечки, сплевывая шелуху в черную воду, пили сивуху из горла и орали песни. Шум стоял невообразимый. Неумолкаемый трезвон конки, пытавшейся пробиться сквозь человеческое море, тонул в криках грузчиков, ругани мастеровых и визге торговок.

Наконец, мы добрались до цели. Миновав Ямской торг, увидели берега Обводного канала, поросшие редкими зарослями ивняка.

— Подойдет тебе для вершей-то? — спросил я Спицу.

— А что? Пойдет! — одобрил он.

Тут в нем как будто проснулся скрытый ген деревенского мужика. Он преобразился.

Через пару минут мы добрались до ивняка.

— Не то, — решил он, деловито обламывая ветку и пробуя ее на изгибе. — Ломкая. А вот эта — в самый раз!

Уяснив, какие именно ветки ему нужны, мы принялись за работу, с сочным звуком ломая прутья.

Спица сел на землю, расчистив пятачок для работы. Его длинные пальцы работали быстро и уверенно. Несколько толстых прутов он согнул в обручи — каркас. А потом, взяв тонкую, гибкую лозу, начал оплетать их, формируя тело ловушки. Прут за прутом, крест-накрест. В его руках родилась ловушка, сплетенная из ивовых прутьев.

— Главное — вот!

Он показал нам, как сделать вход. Это должна быть воронка из гибких, заостренных веточек, уходящая внутрь.

Первая верша у Васяна сильно напоминала пьяного ежика. Грачик тоже сплел что-то кривобокое и плоское. Но Спица терпеливо показывал, подправлял. И через час работы перед нами лежали четыре уродливые, но крепкие корзины-ловушки. Еще через час их стало восемь.

С готовыми вершами мы выглядели как племя дикарей, собравшихся на охоту на мамонта. Оставался главный вопрос: куда их пристроить?

— Здесь и кинем, — предложил Спица, указав на мутную, стоячую воду Обводного канала. — Тихо, рыбаков нет.

Я покачал голову. По всем приметам, в этой тухлой канаве можно было поймать саблезубую тифозную палочку, но никак не приличную рыбу.

— Нет, — отрезал я. — Пойдем к большой воде. Где канал в Неву впадает.

Пройдя с полверсты, мы пересекли железную дорогу. Здесь через канал был перекинут тяжелый мост.

— Чугунка, — уважительно произнес Грачик, хотя рельсы, похоже, были стальные.

За дорогой потянулись унылые пакгаузы, сараи, какие-то казармы, у которых о чем-то своем разговаривали бородатые казаки, Затем показалась низкая толстая стена, за которой в сером небе проступали маковки церквей и огромной высоты купол Александро-Невской лавры.

Наконец мы вышли на берег Невы. Пейзаж вокруг был достоин кисти художника, которого только что выгнали из Академии художеств за беспробудное пьянство и лютую меланхолию.

Слева за каналом виднелся островок цивилизации: насколько я помнил, это была сама лавра. А справа, на соседнем берегу канала, раскинулся огромный, закопченный Императорский стеклянный завод. Его похожие на крепостные стены кирпичные корпуса дымили в серое небо десятками труб. Воздух тут был едким, со стойким привкусом дыма и какой-то химозы. Землю под ногами покрывал шлак и осколки битого стекла, которые тускло поблескивали, как драгоценные камни в куче навоза.

Пришлось идти еще метров триста выше по течению от этого гиблого места.

— Ставим здесь, — скомандовал я, когда мы миновали завод, выйдя в место, где мутные воды канала уже не смешивались с чистым течением Невы.

Для приманки ребята вытащили свои ломти черного хлеба и, разломав, затолкали по куску в каждую ловушку. Негусто, но рыбе хватит. И так от себя отрывали.