— Я знала, что тебе нравятся сказки, — сказала я, не в силах скрыть улыбку, кладя книгу на столик рядом с кроватью Мари. — Почему ее так называют? Королева Этера?

Гриффин медленно приподнялся, моргнул и почесал подбородок, задумавшись.

— Потому что улицы юга были залиты алой кровью после того, как она выиграла войну за север. Южане говорят это как оскорбление, а северяне — как знак чести.

— Ты любишь эти сухие книги по истории так же, как Кейн?

— Я не очень люблю читать, — мягко ответил он. — У меня от этого болят глаза.

Это было самое личное, что Гриффин когда-либо рассказывал мне о себе.

— Откуда ты знаешь о секретном оружии королевы?

— Он был нашим другом.

— Был?

— Он пообещал сражаться вместе с нами в восстании. Но за несколько дней до этого он сдал нас Лазарю в обмен на свою свободу. И свободу своей армии. — Гриффин нахмурился, вспомнив об этом. — По какой-то причине, как только он добрался до Эвенделла, он и его люди стали сражаться за Этеру. С тех пор он скрывается от Кейна.

— Фейри?

Гриффин кивнул, потирая шею.

— Гриффин, — сказала я как можно мягче, — этот стул выглядит неудобным. Иди поспи в одной из гостевых комнат. Я останусь здесь с ней.

— Я в порядке.

— Ты думаешь обо мне постоянно. Как и я о тебе.

Слова Кейна звучали в моей голове, как колокольный набат. Все это время, что мы могли сберечь, боль, которую избежать, страдания. И Гриффин не лучше

— Почему ты так упорно сопротивляешься?

Гриффин нахмурил свои светлые брови.

— Сопротивляюсь чему?

— Своим чувствам к ней.

Я ожидала, что он будет отрицать, спорить, полностью игнорировать меня. Но он прочистил горло и сказал:

— Если я никогда не буду пытаться заполучить ее, я никогда не потеряю ее.

Он наклонил голову в сторону окна, которое Бриар разбила своей магией всего несколько часов назад

— Кори убрала осколки стекла, но прохладный ночной ветер все еще проникал в комнату, развевая пряди волос вокруг моего лица.

Я не была уверена, что согласна с командиром. Мы все едва не потеряли ее. И если бы произошло немыслимое, Гриффин никогда бы не получил шанса сказать ей о своих чувствах. Ему пришлось бы жить с этим всю свою бесконечно долгую жизнь Фейри.

Когда я поняла, что он больше ничего не скажет, я потянулась за книгой, но мои глаза устали и я не могла разглядеть мелкий шрифт.

— Думаю, я пойду спать, — сказала я.

Но Гриффин наконец задремал. Его золотистые волосы колыхались на лбу в такт неторопливому дыханию, а лицо уткнулось в ладонь, опирающуюся на жесткий, потрескавшийся подлокотник кресла. Когда я встала, то заметила потрепанную книгу у ножки кресла, ставшего его временным пристанищем.

Я улыбнулась. Гриффин был, наверное, самым преданным человеком, которого я когда-либо встречала. Он был невероятно честен, возможно, даже слишком, но все же. Он не страдал от гордости или эго. Мне повезло, что я могла называть его своим другом. Как и Мари.

Я встала и поцеловала ее в лоб, прежде чем вернуться в свою маленькую, заваленную книгами нишу.

Кровать прогнулась под моим весом, и мой взгляд упал на стеклянные двери балкона передо мной — мягкие голубые занавески, неровно свисавшие вокруг них, пропускали лишь небольшой кусочек внешнего мира.

Я перевернулась на бок, прохладные простыни на моем лице были как поцелуй.

Но сон так и не пришел.

— Ты боишься позволить себе почувствовать что-то настоящее

— Ничто не имеет значения, если ты умрешь.

Я повернулась на спину и устремила взгляд на изящные паутинки и трещины на потолке над головой. Когда-то я любила Кейна. И он разрушил эту любовь. Разрушил меня. Врал мне, использовал меня, обманывал меня, украл меня…

Но даже когда я перечисляла в уме его проступки, как я часто делала, они не имели большого значения. Возможно, я слишком долго винила Кейна за все ужасные вещи, которые когда-либо происходили с мной.

И хуже того, что я винила его в своих несчастьях, возможно, я использовала его.

Использовала его как козла отпущения для своей боли, своих страданий. Как боксерскую грушу, когда мне нужно было почувствовать ярость. Как ответ, когда я задавалась вопросом, Почему я? Почему я должна умереть?

И, что самое страшное, в тихой темной комнате, пахнущей переплетенной кожей, я, возможно, обременяла Кейна всей своей болью, используя его, чтобы развеять ее, задолго до битвы в Бухте Сирены.

В Шэдоухолде, когда так мало что имело для меня смысл. Когда мир, каким я его знала, разрушался минута за минутой, кусочек за кусочком. Когда все, чего хотел Кейн, — это показать мне остальную часть цветка, а я была зациклена на стебле. И я боролась с ним изо всех сил.

Может быть, теперь, когда он сделал то, что всегда клялся не делать — попытался впустить меня, позволить себе уязвимость, которую он всегда считал слабостью, — я была ему должна свою уязвимость.

Или, по крайней мере, извинение.