- Какой, блядь, революции? Что ты несешь? Никакой революции нет! Эти дети не имеют никакого отношения к нашему угнетению! Они получили от него выгоду? Да, но это не их вина.

Рашад, морщась от боли, приподнялся на локтях.

- Это их вина, когда они ничего не делают, чтобы это исправить!

- А что бы ты делал, если бы ситуация была обратной и твоя семья получила выгоду от красной черты[70], дискриминационных практик найма и лучшего образования? Ты думаешь, было бы справедливо, если бы ублюдки охотились на тебя за то, что сделали твои прапрадеды, или деды, или даже родители? Эти гребаные детишки невиновны, а вы их убиваете просто ради своего, пиздец какого, ненормального кайфа! Это, блядь, не имеет никакого отношения к освобождению черных. Это не то, о чем говорили "Черные пантеры"![71] Это не то, чего хотели Стокли Кармайкл[72]или Малкольм Икс. Это все ради того, чтобы ты воплотил свои собственные больные, извращенные садистские фантазии.

- Твое-то какое, на хрен, дело? И что ты вообще здесь делаешь? - Рашад огляделся, почти ожидая, что из-за деревьев на них обрушится отряд спецназа в бронежилетах.

Но единственным движением были порывы ураганного ветра, хлещущего по деревьям.

- Потому что вы убили Алисию, заставили меня убить ее - просто чтобы получить свой кайф, больной ублюдок!

Рашад покачал головой.

- Никто тебя ни к чему не принуждал. Ты хотел быть с нами, и это была цена. Вот, о чем говорил Элдридж Кливер. Никому нет дела до маршей и протестов. Им насрать, пока не начинают падать белые тела. Мы бунтуем - они говорят, что нам не следует прибегать к насилию, что мы вредим своему же делу. Мы маршируем - они говорят, что мы слишком мешаем. Мы встаем на колено - они говорят, что мы проявляем неуважение. Они просто хотят, чтобы мы страдали и умирали тихо. Они не хотят нас слышать. Они не хотят на нас смотреть. Единственный способ привлечь их внимание - когда эти ублюдки начинают подыхать! Какого хрена, по-твоему, никто не обращал внимания, когда крэк наводнил наши улицы? Их решением было сажать нас и стрелять на улицах, чтобы целое поколение черных мужчин выросло без отцов, но когда они сами подсели на "Kсанакс" и "Перкоцет", вдруг все стало про лечение и реабилитацию. Когда это они - это эпидемия. Когда это были мы - это была война. Ну так теперь мы приносим войну этим ублюдкам!

Рафик покачал головой.

- Что печально, ты действительно во все это веришь. Скажи мне, брат, какое отношение Алисия имела к твоей войне? Какое отношение к ней имеют эти дети?

- Слушай, я истеку кровью насмерть. Кажется, ты попал в артерию. Помоги мне встать, мужик. Отведи меня в хижину, - сказал Рашад, протягивая руку. Рафик снова поднял лук. - Давай, мужик! Помоги мне встать! Ты сказал, что ты не убийца, но готов дать мне умереть здесь? Помоги мне добраться до хижины, а потом можешь вызывать полицию или что там считаешь нужным, но мне нужна "скорая".

Рашад снова протянул руку. Рафик повесил лук на плечо, затем наклонился и взял Рашада за руку.

- Извини за это, брат, - сказал Рашад и вонзил топорик, который держал в свободной руке, в ногу Рафика.

- Господи Иисусе! - заорал Рафик и упал на спину, хватаясь за ногу, у которой теперь не хватало пальцев.

Кончик его кеда "Converse All Star" остался в грязи, истекая кровью из половины стопы, оставшейся внутри.

- Ты даже взываешь к белому богу своим последним вздохом. Видимо, не все родственники - родня. Разве не так, братан? Ты меня разочаровал, чувак, - сказал Рашад, подползая к тому месту, где в грязи извивался Рафик, все еще крича и ругаясь. Рашад поднял топорик. - Передай привет Алисии.

Он опустил лезвие в центр лица Рафика, расколов его пополам.

31.

Эмили улыбалась. Антуанетту изувечили. Альваро искалечили. А Эмили улыбалась. Если бы он мог, Альваро отвесил бы ей оплеуху.

Он знал, что она видит в нем избалованного красавчика. Его внешность и популярность в ее глазах были обвинительным приговором. Но она ничего о нем не знала.

Она не знала, что его семья бежала из Колумбии, когда ему было всего десять, после того как его отец, уважаемый журналист, написал разгромную статью, назвав имя, которое называть не следовало, и картели назначили награду за его голову.

Они оставили в Колумбии все, кроме одежды, что была на них в тот момент, спасая свои жизни. Первые три года в Америке они жили в страхе. Альваро не разрешали ходить в школу, а отец, чтобы содержать семью, перебивался случайными низкооплачиваемыми работами, где ему подкидывали наличку в конверте. Они превратились из граждан верхушки среднего класса Колумбии в беженцев в чужой стране, балансирующих далеко за чертой бедности.