Я насторожился. Бродяга яростно кусал мою руку. Я переместился позади него, чувствуя себя виноватым, уже сожалея…

— Сюда, — тихий голос прошептал позади меня.

Мы с Арвен развернулись и увидели, что часть стены рядом с нами открылась, словно дверь в лавку. Мы юркнули внутрь как раз в тот момент, когда мимо промчалась толпа наемников.

Чувство облегчения было почти физическим, я ощущал его так же явно, как и Арвен на своих руках — обессиленную, безвольно прильнувшую ко мне и едва дышавшую.

Внутри было душно, пахло пеплом и жженым хиноки26. Никаких полок, никаких витрин для украшений или ящиков с фруктами. Лишь три толстые свечи, отчаянно мигавшие в попытке не угаснуть, и потертый ковер, усеянный темно-багровыми пятнами — уж слишком многими, чтобы быть случайностью. Эта передышка в панике оказалась мимолетной, ведь облегчение почти сразу вытеснила томительная тревога.

— Спасибо, — сказал я женщине, с головой закутанной в темные ткани, защищавшие от зноя и удушливого смрада. Я различал лишь ее глубоко запавшие глаза-пуговицы и сгорбленный силуэт.

— Что это за место? — слишком тихо спросила меня Арвен.

Женщина вытянула шею, чтобы получше разглядеть рану Арвен.

— Она умирает, твоя девочка?

Я отпрянул, словно от удара, прижимая Арвен еще ближе.

— Нет.

— Я в порядке, — кашлянула Арвен, крепко сжимая живот.

Женщина лишь кивнула из-за своих лохмотьев.

— Но скоро будет.

— У вас есть бинты? — спросил я. — Лекарства?

Женщина покачала головой.

Холодный пот выступил у меня на шее. Не от страха — я был достаточно силен, чтобы одолеть эту смиренную смертную женщину, не говоря уже о чистокровных. Нет, усталость исходила от чего-то другого. От осознания, что это место вовсе не лавка.

Арвен пошатнулась и сильнее оперлась на меня, одурманенная потерей крови.

— Мне нужно прилечь.

— Мы дадим вам пятьдесят монет за нее.

— Она не мертва, — прорычал я.

— Но скоро будет, — снова сказала женщина. Словно обещание.

Когти зачесались, рвясь наружу.

— Где Долина Ужаса? — прошипел я сквозь зубы.

— К югу отсюда. Недалеко. Рассвет наступит с минуты на минуту.

Я понял ее предупреждение: эти трущобы были опасны в мертвой тишине ночи, но в суровом красном свете зари… каждая душа в Авроре устремится к Арвен и ко мне, как стервятники к падали. Лайт был валютой в Люмере — сила в наших жилах была единственной значимой валютой. Для зависимых, для сборщиков, чтобы кормить урожай, чтобы давать силу тем, кто надеялся однажды сбежать.

— Ты доверяешь мне?

Глаза Арвен помутнели, но она сглотнула и кивнула.

— Всегда.

Переулок за потайной дверью был тих с тех пор, как мы вошли, и, учитывая бледность кожи Арвен, время было не на нашей стороне. Я сумел поблагодарить женщину и вывел нас обратно на душные, заброшенные улицы.

Долина Ужаса была меньше похожа на долину и больше на извилистый лабиринт из черных, иссохших деревьев, которые вздымались так высоко в ночное небо, что я не мог отличить их верхушки от стволов.

Я не мог рискнуть превращением, чтобы не выдать себя наемникам, что еще могли быть на хвосте, и не мог лететь слишком быстро, чтобы не проскочить мимо убежища короля-мятежника. Я шел уже добрых полчаса, неся на руках Арвен. Ее веки начали тяжело смыкаться.

— Эй. Оставайся со мной.

— Я здесь, — тихо прошептала она. — Хотя мне и не хочется. Это место… — ее дыхание стало хриплым. — …словно из кошмара.

По моим губам скользнула мрачная ухмылка. Это была правда. Среди сплетения иссохших деревьев, густая красная жижа сочилась из трещин, откуда росли ветви, и скапливалась у корней.

Я кивнул в ее сторону, пока мы с Арвен пробирались вперед.

— Когда я был молод, грубые друзья моего брата называли эту субстанцию ‘гадючьим семенем’. Это было ужасное название, обыгрывающее оскорбительное прозвище для Фейри, черпающих свой лайт из крови.

— Хемоличи, — подсказала Арвен.

— Хорошая память. Мальчишки похуже Гриффина и меня спор глотала эту гадость, а потом две недели подряд знакомилась с последствиями в лазарете.

Жалкая улыбка Арвен переросла в тяжелый кашель, и я зашагал быстрее.

Словно чувствуя мою растущую тревогу, она протянула свою влажную ладонь к моей шее. Я на ходу прикоснулся губами к ее пальцам.

— Было бы оскорбительно не отражало бы всей глубины моей печали, если бы я сказал, что скучал по тебе.

— Я знаю, — пробормотала она. — Мне кажется, что за все время, что мы были в разлуке, я почти не дышала.

Я тоже.

— Что ты имел в виду, когда сказал, что был перерожден? Почему ты был смертным?