Вокруг сгущается въедливый дух трущоб. Смесь вековой грязи и кислой плесени — гремучая дрянь, которая сразу воскрешает во рту горьковато-землистый вкус похлёбки из мха, которую здесь варят день за днём. Дома вокруг совершенно не похожи на те, что мы оставили наверху. Они смыкаются плотной стеной, отсекая яростные порывы верхних колец. Невысокие, этажа в четыре, чернеющие от сырости коробки лепятся друг к другу впритык — без единой неоновой вывески, намертво придавленные громадой города, нависающего над ними гигантским римским колизеем. Отсюда как на ладони виден шпиль мэрии, а башни верхних колец кажутся ещё более колоссальными и недосягаемыми.

Зрелище давит на психику. Настолько, что я с трудом сдерживаю дрожь, приближаясь к нужной двери. Обшарпанная постройка без единого окна. Но стоит нам переступить порог — и я, как и в каждый наш приход сюда, замираю от восторга.

Звёзды с детства сводили меня с ума. Вот только вживую я видел их всего раз — когда мы пересекали границу пояса и Полярной пустыни во время учений в безопасном периметре. Да и тогда было не до созерцания красот.

А прямо над головой висит Луна. Целая, нетронутая — будто никогда и не врезалась в Землю, не переламывала хребет привычному миру.

На первых курсах академии преподаватели в деталях расписывали, как планета жила до удара, как существовали люди.

— Это необходимо знать, — твердили они, — чтобы понимать уроки прошлого и не повторять старых ошибок.

На настенных экранах в аудитории крутили сияющие проспекты под стеклянными куполами, отражающие солнце, которого я никогда в жизни не чувствовал на своей коже. Училка уверяла, будто такими были абсолютно все города. Я смотрел на эти кадры во все глаза: мегаполисы, вольготно раскинувшиеся далеко за пределами нынешней обитаемой полосы; ресурсы, поделённые поровну; ни намёка на нищету или войны. Солнце плавно тонуло в закатах, казавшихся нарисованными, уступая место ночной тьме, луне и звёздам. Мне с трудом верилось, что этот сказочный рай существовал на самом деле. Всё кончилось в тот миг, когда одна половина планеты погрузилась в вечный лед, а другая вспыхнула адским пламенем. Людям пришлось отстраивать цивилизацию с нуля на узком пятачке обитаемой полосы. Пришлось учиться выживать совсем по другим законам. По новому календарю, по жёсткому распорядку суток, призванному экономить драгоценную энергию, распределять отдых и держать выживание под контролем. Вот только цели у поднявшихся держав оказались слишком разными. Невраст подмял под себя Индарку и Киберию, прикрываясь тем, что те якобы бездарно транжирят ресурсы и ведут планету к глобальному голоду. И Невраст до сих пор грезит захватом новых земель, пока Амазора и Иберион пытаются сохранять союз и вместе ищут чистый, неиссякаемый источник энергии для всего человечества.

Когда я проходил эти темы, Алверон подогнал мне кое-какие занятные файлы — и я своими глазами увидел изнанку.

— Зацени, — шепнул тогда друг, разворачивая картинку во весь экран.

На старой видеохронике оборванный пацан ковырялся в гигантской куче помоев. А на заднем плане высились точно такие же стеклянные башни, какими нам забивали головы на уроках истории докатастрофного мира.

— Нам же втирали, что бедности не было, — пробормотал я.

— Ага, и войн тоже не было…

С того дня во мне засел вопрос: насколько вообще правдиво то, чем нас пичкают? Что от нас прячут? И мысли снова упрямо соскальзывают к учебным записям вылазок…

Я ещё пару минут жадно разглядываю фальшивый потолок, имитирующий ночное небо, пока друзья рассаживаются по местам. С тех пор как я сдал выпускные экзамены на лунного добытчика, времени на обычные посиделки почти не осталось: за плечами годы бесконечной муштры и полевых симуляций, и вот я наконец-то добытчик. До сих пор помню ту тупую боль, с которой сжимал диплом на выпуске. Я ведь похоронил собственную мечту — открыть книжную лавку-библиотеку, где я сам заново переплетал бы истории в новые обложки, возвращая жизнь бумажным страницам, чтобы красота жила не только внутри текста. Всё это пошло под откос: мне пришлось драться за дом, которого заслуживали мать и мы с братом. И за самого Вика. Не просто ради памяти о нём — ради того, чтобы докопаться до правды о его гибели. Я не был готов к этому ни физически, ни морально. Мне пришлось променять книги на чугунное железо и сухие параграфы добытчиков. И каждое отжимание от пола отдавалось в висках глухим напоминанием: моя мечта сдохла вместе с братом.

— Вечно ты плетёшься последним! — орет Орионсе, выдёргивая меня из раздумий. Опускаю глаза и вижу Алверона: как и следовало ожидать, этот тип заявился позже всех, хотя живёт буквально в двух кварталах отсюда. — В следующий раз даже место тебе занимать не станем!

— На наручный компьютер глянуть религия не позволяет? — упрекаю я.

— На наручный… что? — щурится Агар.

— Наш друг так обзывает тактильно-проекционное устройство, — кивает в мою сторону Орионсе.