Она поет мне  о том, что когда-то далеко-далеко, давным-давно жил на свете один самоуверенный энергат. Нежно любимое дитя, своенравное, жестокое, самоуверенное, но справедливое. И даже по-своему милостивое. Больше всего на свете это дитя хотело быть нужным. Любимым. Обожаемым. Оно… он хотел, чтобы им  восхищались, чтобы его ценили, чтобы на него смотрели. О нем говорили. Дитя было капельку нарциссом. Но все-таки главным в нем была жажда ярких чувств. Ведь во тьме жить голодно…

И дитя покинуло тьму, выйдя на свет, а вслед за ним пошли его воины и братья. Так в мир пришли энергаты. Те, кто питаются чужими эмоциями, легко управляют разумом и чувствами, могут сыграть твоей судьбой. Энергаты – защитники магических рас.  Последняя инстанция в суде. Последняя воля, смертный приговор и судьи, что дают право на жизнь.

Они наладили быт других рас, укротили аппетиты магов, вернули магическим существам парность, гармонизировали магию мира. Но они не были совершенными. И среди энергатов были злодеи и герои, отступники и мерзавцы, жертвы и злодеи.

И однажды жертвой стал Владыка. Сын того самого первого энергата, который вывел свой народ из тьмы. Маленький Владыка больше всего на свете мечтал в глубине души о любви и принял за любовь фальшивку. Разбил свое сердце, погубил свою сущность и уничтожил свою расу. Высока цена любви энергата!

Тьма нашептывала мне о том, как холодно, больно и одиноко жить одной магической твари на свете. А ещё  о том, что теневые драконы – это удивительно красивые существа и редкие – не каждый энергат в него обращается.

… А дитя с чернильно-черными глазами больше всего ценит смелость и достоинство. Готовность отстаивать свои убеждения до последнего. Ещё любит чесать ширрасов, играть с мелкими пти-нерами, теневыми воздушными лошадками, и писать каллиграфическим почерком трактаты о пытках. Вернее, о применении магии тени для боевых и разведывательных операций.

Это я уже сама додумала – тьма таких слов не знала.

Дорога казалась бесконечной, огонек то и дело тускнел, ноги гудели и не слушались. В какой-то момент мне показалось отличной идеей присесть, но из полусонного забытья выдернула боль в ладони – она огнем горела!

 – Чтобы вас кошки драли, лорд Сейлир, – проворчала, устало переставляя ноги.

Дорога была редкостно скучной – если это вообще можно назвать дорогой.

А потом раздался тихий отчаянный писк.

Нет, наверное, я должна  была быть готова к чему-то подобному – ведь не вечность же мне блуждать и идти на огонек – все ещё такой далекий!

Но я устала, отупела, хотела есть, пить, спать и высказать Моршеру Черной Длани все, что о нем думаю! Конечно, я поковыляла – или, вернее будет сказать, – поползла на писк, шаря перед собой руками. И даже что-то нашарила. Или кого-то. И этот кто-то шустро вцепился зубами в так неосмотрительно подставленную ему руку.

Какой аппетит! Сейчас всю кровушку отопьет, вампир недоукусанный, такими темпами!

 – Так, хватит! – Заметила в темноту, пытаясь разглядеть собственную руку. Удивительно – но мне удалось!  – Хватит, кому говорю? Я не настолько вкусная, скорее  даже вредная! Знаешь, сколько там будет жиров и углеводов? И белков  заодно! И куча вредных элементов, о которых я уже благополучно не помню из курса биологии и анатомии! А ну, хватит!

 – Ам? – Обиделись в темноте.

То есть как это – нельзя жрать?

С трудом я отцепила это нечто – и поднесла к глазам. Это был… змееныш. Маленький, темненький, пипетка с глазками. Ужасно наивными и несчастными. И голодными.

 – Понимаю, с таким размером ничего не светит, а в этом темноте вряд ли часто гуляют питательные тети, – вздохнула, – вот все  понимаю, малыш, но это не отменяет того,  что придется тебе, мой дорогой, пока умерить свой аппетит. Понимаешь ли – я тоже хочу  отсюда выползти – честное слово! Поползли вместе?

Пипетка горестно вздохнула и обвилась браслетиком на моем запястье. Мол, ладно, вези уже, пока я добрый.

«Моя. Вкусная. Ещё хочу!» – Вдруг донеслось до меня удовлетворённое шипение.

Или мне мерещится, или…

 – Ты ли это говоришь? – Уточнила подозрительно у змеюченьки. Чешуйчатый браслетик сосредоточенно молчал и не сдавал своих.

 – Ты разумная? Говорить умеешь? Я не  обижу, правда-правда, мне одной страшновато здесь идти! – Пыталась я разговорить упрямицу.

Нет. Видимо, пока  мы были достойны только таскать Её Змеючество на руке. До разговора надо ещё дожить, опыту набраться.

– Маленькая вредная пакость, – проворчала, стараясь за этим ворчанием и немудрящими разговорами спрятать страх. 

Сколько я уже блуждаю в этой тьме? Как скоро я перестану различать огонек свечи, устану, захочу лечь и уснуть?

Тихо стерла навернувшиеся слезы, упрямо прикусила губу. Как я поняла после пары попыток перевязать ноги кусками ткани от  балахона неведомого гения шитья – бесполезно. Это, видимо, часть испытания.

«Помрет. Будет спотыкаться, орать, простить выпустить, кататься в истерике. А потом опять помрёт. Дохлые – невкусные. Хочу  на с-свет. Ус-стала… опять одна ос-станусь!»

 Снова меня коснулись чужие меланхоличные мысли! Это кто это, я вас спрашиваю, меня под камушком уже похоронил? Не дождетесь!

 – Пф, вот ещё! Да у меня сил почти как у каменного голема! Ещё немножечко – и я дойду! – Пробормотала я, подозрительно глядя на браслет-зиейку.