— Нет, милая. Мне так жаль, — тихо отвечает Дэйв, положив ладонь на мой влажный лоб.

Кевин говорит что-то о полотенцах и горячей воде и поспешно уходит.

Я делаю глубокий, решительный вдох. Как я уже установила сегодня, первобытное право матери — пожертвовать любой другой жизнью ради жизней своих детей. Включая собственную.

— Ты знаешь, что должен сделать, — не улыбаясь, я смотрю Дэйву прямо в глаза. — Ты возьмёшь нож и разрежешь меня, — хватаю его за воротник и притягиваю его безобидное круглое лицо ближе к своему. — И спасёшь моих малышей.

По правде говоря, несмотря на всю свою браваду, я не до конца осознаю тяжесть положения, пока не вижу, как Дэйв на долю секунды медлит, обдумывая мои слова.

Сердце пропускает несколько ударов, и я отпускаю его воротник.

— Нет, ничего подобного я делать не буду, — наконец осторожно говорит он, с тревожной складкой между бровями.

— Да, да, будешь, — выдыхаю я и вдруг понимаю, что это неизбежно. — Дэйв, будь благоразумен. Ты знаешь, каковы шансы, что для меня всё закончится хорошо. Я маленькая женщина со слабой, перекроенной маткой, беременная не одним, а двумя детьми от очень крупного мужчины. Ты знаешь, каковы мои шансы пережить это. Меня ты не спасёшь. Но можешь спасти моих детей. Ты должен меня разрезать.

За окном темнеет, и из-за задёрнутых занавесок комната погружается в тени. С того места, где я лежу, лицо Дэйва становится всё труднее различить.

— Пока не буду.

По телу пробегает дрожь. Подобно тому как голос Эйнара в минуты нашей близости становился голосом господина, сейчас меняется и голос Дэйва, превращая его из моего лучшего друга во врача. И в этом качестве он внушает мне животный ужас. Я отшатываюсь от его методичного взгляда, стерильного голоса и холодных, оценивающих прикосновений.

— Пока есть шанс — нет. По твоим УЗИ мы знаем, что ни один из близнецов не находится в тазовом предлежании и что, поскольку их двое, они немного меньше обычного. Схватки у тебя уже через каждые семь минут, признаков разрыва матки нет. Всё это обнадёживает. Думаю, есть большая вероятность, что ты сможешь родить естественным путём, несмотря на противопоказания.

— Дэйв, мне не нужен шанс! И большая вероятность тоже! Мне нужна уверенность!

Но когда он склоняется надо мной, его круглое лицо — это серьёзное лицо незнакомца, равнодушного к моим мольбам.

Проходят часы, и я целиком отдаюсь боли, позволяя ей властвовать над телом и разумом. Я насквозь мокрая от пота, меня лихорадит. Весь процесс родов словно заставляет меня отступать всё глубже внутрь себя, терять связь с внешним миром, пока мои мысли и ощущения измученного тела не становятся единственным осязаемым во вселенной.

Дэйв и Кевин превращаются в призраков, тени, существующие без предметов, которые могли бы их отбрасывать. Я вялая и медлительная, словно погружённая в густой сахарный сироп.

— Только, чёрт возьми, не сдавайся сейчас, милая. У тебя получается! Они рождаются, тебе нужно лишь тужиться.

Дэйв сжимает мою руку, но она бессильно лежит в его ладони, словно отделённая от меня, и я не могу пошевелить ни единым пальцем.

— Не сдавайся сейчас! Подумай об Эйнаре. Представь, что он здесь.

В моём состоянии это совсем не трудно. Легче, чем обращать внимание на двух настоящих мужчин в комнате. Потому что за пределами меня больше, кажется, не происходит ничего значимого. А Эйнар теперь существует лишь как часть меня и потому может быть рядом, когда живые не в силах.

Сначала мой разум рисует его передо мной, у моих разведённых ног.

— Привет, бедствие моё, — сперва видение улыбается мне.

Затем, осознав, что увидел, он закрывает глаза ладонью и восклицает:

— Чёрт, девочка моя, мне обязательно было это видеть?!

Я слабо посмеиваюсь и закрываю глаза, охваченная очередной мощной схваткой.

Внутренности болезненно твердеют. Я превращаюсь в камень. Но сквозь меня проходит волна, и я следую за ней с мощным выдохом.

Когда снова открываю глаза, Эйнар склоняется надо мной, его лицо прямо над моим. Пепельно-золотистые пряди падают ему на ледяные глаза, чья глубина неясна и обманчива, словно зеркальная поверхность ледников.

— И ни звука от тебя, моя храбрая девочка, — говорит он с нежной улыбкой.

— Как же я хочу, чтобы ты был здесь, — говорю я ему, не зная, слышит ли меня только он или я произнесла это вслух. — Ты потом заберёшь меня с собой? — умоляю я, не сопротивляясь боли, которая вновь захватывает меня и обрушивается на эту мольбу. — Пожалуйста…