Телевизор включён. Я почти всегда держу его включённым, наслаждаясь этой роскошью. Канал всего один, в основном по нему передают новости со всего мира на английском и изредка — фильмы, снятые до пандемии. Звук убавлен, но я делаю погромче, увидев изображение на экране. Старые кадры, несомненно, из какого-то документального фильма о путешествиях: ледники и вулканы, страна льда и огня. Исландия.

На экране появляется репортёрша. Она совсем не похожа на репортёрш прежних времён: без макияжа, тусклые русые волосы собраны в небрежный пучок. Зубы заметно пожелтели.

— Теперь подтверждено, что происхождение вируса связано с таянием ледников, которое привело к высвобождению и оживлению древнего вируса, тысячелетиями пребывавшего в спящем состоянии. Этот вирус, LSC-312, в своей исходной форме, вероятно, почти не вызывал симптомов у людей. Однако быстрые последовательные мутации и, прежде всего, скрещивание с лиссавирусом, вызывающим бешенство, превратили его в возбудителя известной нам болезни. Эти выводы согласуются с тем, что мы знаем о людях, невосприимчивых к современной форме вируса. Иммунитет наблюдается почти исключительно у жителей арктических и субарктических регионов, подвергавшихся воздействию более древних, безвредных штаммов…

Почувствовав моё волнение, близнецы бросают игрушки и поднимают глаза на телевизор, слегка приоткрыв пухлые розовые рты.

— Вот ведь как, — недоверчиво говорю я им, — папочка с самого начала был прав, да?

Пять лет пролетели в мгновение ока.

Держа сыновей за руки, я вместе с ними пересекаю эдинбургскую Королевскую милю31, запруженную зрителями возрождённого фестиваля «Фриндж». Весёлая толпа смеётся и хлопает, пока мужчины в килтах глотают огонь или вышагивают на ходулях. Мы торопливо поднимаемся по чуть неровной брусчатке к моему любимому пабу, куда можно приходить с детьми. Он первым открылся после пандемии, взяв оптимистичное название «Новая надежда». Там нас ждут Дэйв и Кевин.

Я перевезла свою маленькую семью в Шотландию одновременно с тем, как они вернулись в Лондон. Дэйв бесконечно поддразнивал меня за то, что я приехала сюда «гоняться за призраками», но они оба всё равно навещали меня при любой возможности, несмотря на то что Шотландия стала отдельной страной32 и им требовалась «виза, чтобы съездить, блядь, в Эдинбург, подумать только».

— Мам, как это ещё раз называется? — некоторое время спустя спрашивает Алекс, с недоверием разглядывая свою тарелку.

— Липкий ирисковый пудинг, дорогой, — говорю я ему. — Ваш папа его очень любил.

— Хлипкий и рисковый пудинг, — шутит Дэнни со смехом.

— Липкий и письковый пудинг, — подхватывает Алекс.

— Ну, если вы оба его не хотите, уверена, ваши дяди будут более чем заинтересованы…

Я делаю вид, что собираюсь отодвинуть от них десерты по блестящей поверхности стола.

— Не-е-ет… — хором протестуют они, хватаясь за края тарелок, на которые не попал соус.

Почти всё в пабе сделано из полированного тёмного дуба: стены, полы, кабинка у окна, где мы сидим, и оживлённая барная стойка с десятком пивных кранов. Большинство из них — лишь остатки давно минувших дней, ведь в наличии всего два сорта пива.

— Это правда? — тихо спрашиваю я Кевина, когда близнецы, кажется, достаточно увлечены своими пудингами. — Вы нашли лекарство?

— Не я, — скромно усмехается он. — Я всего лишь винтик. Но институт нашёл, если ты об этом. Хотя, строго говоря, это не средство полного излечения. Это противовирусный препарат, подавляющий вирус до уровня, при котором он не определяется в крови. Примерно как препараты от ВИЧ. Мы на поздних стадиях испытаний на людях.

— Вот это да, чтоб меня, — у меня перехватывает дыхание, и я тяжело выдыхаю. — Челюсть чуть на пол не упала, когда я услышала это в новостях.

— Жизнь здесь творит чудеса с твоим английским, милая, — одобрительно посмеивается Дэйв, делая большой глоток пива из пинтовой кружки. — Ты и правда начинаешь говорить как человек из этого века.

Я лишь корчу ему рожицу в ответ, вместо того чтобы послать его в задницу, что, несомненно, вызвало бы ещё более восторженное одобрение.

— Но ты ведь с ними работаешь? — спрашиваю я Кевина, наклоняясь ближе и опираясь локтями на гладкую поверхность стола. — Проверяешь показатели крови и всё такое?

— Да. Сейчас это часть моей работы, — признаёт он с некоторой неохотой.

— Они помнят, каково было быть фуриями?

— Кое-что, — он поправляет очки на переносице — новые, пластиковые, в квадратной чёрной оправе, из-за которых я каждый раз невольно присматриваюсь к его лицу. — Но говорят, это похоже на воспоминания о кошмаре. Бо̀льшая часть очень смутная и путаная.

— Хоть какая-то милость, наверное, — замечает Дэйв. — Представьте, помнить, как ты лакомился внутренностями друга или кого-то из семьи.

— Вот именно, — недоверчиво качаю я головой. — Как с этим жить? Даже будь воспоминания смутными, я всё равно не уверена, что захотела бы.