— Ты знаешь, что это невозможно, — качает он головой с печальной улыбкой. — И нет, даже если ты умрёшь или покончишь с собой, — отвечает он на мой невысказанный вопрос. — Смерть не приблизит тебя ко мне, любимая. Теперь я существую только в твоём сознании, в твоих воспоминаниях. И чтобы быть со мной там, ты должна продолжать жить. К тому же разве ты бросишь их, обречёшь повторить наши судьбы и никогда не узнать ни мать, ни отца?

— Нет, — честно отвечаю я, хотя и пытаюсь сформулировать возражение о том, что Дэйв и Кевин позаботятся о наших сыновьях, как о собственных.

Меня сотрясают безобразные рыдания, лицо словно расплывается, агония выворачивает наизнанку. Кажется, это длится вечно, пока наконец я не ощущаю мощное давление, грозящее разорвать меня.

— Вот так, а теперь зови меня по имени!

— Эйнар! Эйнар! — повинуюсь я, напрягая мышцы и изо всех сил пытаясь преодолеть преграду своих мучений.

Вскоре мои крики стихают, и им на смену приходят крики моих сыновей. С отстранённостью, словно покинув собственное тело, я смотрю, как Дэйв держит их одного за другим, пока Кевин перерезает пуповины. Завёрнутые в полотенца, они такие маленькие и незаметные, такие невесомые, когда обоих кладут мне на руки.

В жизни бывают редкие мгновения, когда время останавливается, мгновения, существующие вне всяких временных границ и навсегда пронизывающие ткань жизни, соединяя все разрозненные мелкие события целенаправленной нитью глубокого смысла. Я знаю, что рождение моих сыновей должно стать одним из таких мгновений. Мгновением, о котором я мечтала годами, жаждая великого преображения, обещанного материнством. Бездонного благоговения, какого прежде не знала, любви, какой не могла вообразить, вселенной, перестраивающейся так, чтобы отныне вращаться не вокруг солнца, а вокруг тех, кто согревает моё сердце сильнее любой далёкой звезды.

И всё же, впервые глядя на мальчиков, на их лбы, сморщенные и лиловые, словно сливы, в складках полотенец, я ощущаю лишь пустоту и потерю. Разочарование. Ничего великого не произошло. Никакого преображения. Я по-прежнему всего лишь я. Вселенная всё так же уныла, и её неотвратимые траектории прискорбно неизменны. А любовь, какой я прежде не знала? Что ж, как говорится, молния дважды в одно место не бьёт.

И всё равно я не отвожу от них глаз. Потому что знаю: привязанность придёт. Да. А вслед за ней, на её прочном основании, вырастет обожание. Не меньше того, что принадлежит им по праву рождения. Ведь если материнская преданность не дастся мне просто так, я буду сражаться за неё каждый день. Я одолею каждое сомнение и уничтожу любое чувство, недостойное моих детей. Буду беспощадна и неумолима, не остановлю свой личный крестовый поход, пока не завоюю для них любовь, которая превзойдёт даже ту, что я навсегда сохраню к их отцу. Грудь наполняется уверенностью, и я откидываюсь на подушку, убеждённая в грядущей победе.

В конце концов, это будет далеко не самая тяжёлая битва из тех, что мне доводилось вести.

Когда я наконец поднимаю глаза, видение Эйнара исчезло. Но я всё ещё чувствую в воздухе что-то от него. Словно улыбку. Словно поцелуй, оставшийся на губах.

48

ПОСЛЕДНИЕ ОБРЯДЫ

Два с половиной года спустя, сонным субботним днём, я полулежу в кресле-качалке в своей квартире в Монтрё. Воздух вокруг пахнет теплом от батарей. До пандемии я и не подозревала, что у искусственного отопления вообще есть запах, но он есть, пусть и не такой приятный, как запах дров, горящих в камине.

Я смотрю в окно на первый в этом году снегопад. Безупречно белые пушистые снежинки кружатся над замёрзшей поверхностью озера Монтрё, словно сахарная пудра, которой посыпают пирог. Алекс и Дэнни играют машинками на ковре перед телевизором. Моя редкая передышка продлится недолго. У меня самое большее полчаса, прежде чем один из них начнёт требовать внимания, а вскоре к нему присоединится другой.

Я чувствую, как уголки губ трогает улыбка.

Дэнни сидит ко мне спиной, а Алекс — лицом, и его милое личико сморщено от сосредоточенности. Он рассеянно поднимает на меня глаза, словно смотрит откуда-то издалека. От знакомого блеска в этих ледяных голубых глазах у меня перехватывает дыхание. Такого поразительного у малыша и всё же такого его, настолько принадлежащего ему, как первый цветок на боярышнике одновременно ожидаем и удивителен.

Волосы близнецов пока на несколько оттенков светлее. Но мне кажется, в их плечах уже можно различить некоторую крепость, возможно предвещающую, что однажды они вырастут исполинами, каким был их отец. От этой мысли сердце болезненно сжимается. Не только от печали, но и от такой неистовой любви, что удержать её внутри кажется невозможным, и я чувствую, словно она переливается через край, заполняя пространство, которое мы занимаем втроём.

Насколько я могу судить, на меня они совсем не похожи. Уж точно не внешне, да и характерами не особенно, насколько об этом можно судить в таком раннем возрасте. Я этому рада. Хочу, чтобы они целиком были в него. Хочу, чтобы мои гены служили лишь опорой для проявления его генов.