Стрела пробивает позвоночник Петра. Он мгновенно оседает на землю, прежде чем я успеваю до конца осознать, к чему привели все эти маленькие, безобидные, неприметные шаги.

— Господи, — бормочет Дэйв, подходя ближе, и стреляет в лоб дёргающемуся существу, которое когда-то было Петром. — Вид у него, конечно, потрёпанный.

Я не могу на это смотреть. Но то, что я только что совершила, вызывает во мне такую ненависть к себе, что я позволяю себе отвести взгляд лишь на единственное вокруг, что ещё страшнее, что ещё сокрушительнее для моего мира и губительнее для моей вселенной, чем кровь и мозги бывшего партнёра, разбрызганные по асфальту. Я заставляю себя осмотреть Эйнара на предмет ранений.

Он до сих пор на ногах, грудь вздымается с болезненными хрипами, лицо бледнеет под многочисленными струйками крови.

С ним всё хорошо, — думаю я сначала, и ноги едва не подкашиваются под тяжестью облегчения. Возможно, немного потрепало, но он будет жить.

Только тогда мой взгляд падает на расплывшееся тёмное пятно у Эйнара на животе. Из него под косым углом наполовину торчит рукоять его большого охотничьего ножа. Белый как полотно, с бездумностью ребёнка, собирающегося сунуть отвёртку в розетку, Эйнар вытаскивает нож, после чего судорожно втягивает воздух и бледнеет ещё сильнее.

И всё же мой перенапряжённый разум отказывается признавать то, о чём недвусмысленно говорят глаза.

Наверняка ничего страшного, — упрямо твердит он, мы ведь всё равно едем в больницу.

С безумной жестокостью я чувствую почти раздражение на Эйнара, когда он хватается за рану и оседает на землю с гримасой боли. И с ужасным, мучительным криком, какого я никогда прежде от него не слышала. Я почти злюсь на него за то, что он не подчиняется моему отчаянному требованию: всё должно быть хорошо.

Я бесстрастно смотрю, как Дэйв надевает резиновые перчатки и, серьёзно рискуя заразиться сам, несмотря на яростные протесты Кевина, разрезает окровавленную футболку Эйнара. Я едва сдерживаю порыв закрыть уши, когда Дэйв выливает на его тело две бутылки антисептического раствора, заставляя моего мужа, настоящего исполина среди мужчин, издать пронзительный, унизительный вопль. Последний звук, какой я могла бы вообразить в его исполнении. Затем Дэйв старается как можно сильнее прижать рану, обматывая торс Эйнара марлей, пока тот сопротивляется с такой слабостью, что она тревожит ещё сильнее, чем его крики боли.

Лишь когда Дэйв отходит от Эйнара, чтобы оттолкнуть с дороги маленькую фиолетовую «Тойоту», мои разрозненные мысли складываются в подобие разумного порядка. Эйнар лежит, скорчившись на земле, стонет и задыхается от мучений, в праве на которые я так жестоко ему отказывала. Ведь принять, что он может быть смертельно ранен, просто немыслимо. Не Эйнар с его несокрушимой, неколебимой силой колонны, простоявшей тысячелетия.

Когда осознание происходящего наконец настигает меня, мне кажется, что тоннель обрушивается. Я падаю на землю под ударом неимоверной тяжести. Подбираюсь к Эйнару на коленях, полузадохнувшись от собственных, не менее мучительных рыданий.

Дэйву и Кевину удаётся затащить Эйнара на заднее сиденье, хотя он умоляет их этого не делать. Сам факт, что они могут заставить его сделать то, против чего он решительно возражает, настолько ярко свидетельствует об угасании его сил, что потрясает меня до глубины души. Как и выражение невыносимой муки на его лице при малейшем движении. Глаза, зажмуренные так крепко, что вокруг них проступает сеть прежде незаметных морщин. Мы медленно едем дальше, его голова лежит у меня на коленях рядом с огромным животом, и всю дорогу он стонет, поворачивая голову из стороны в сторону в безмолвном протесте, не замечая моей ладони на своём потном лбу. Я почти не ощущаю течения времени, поглощённая отчаянной мольбой, не обращённой ни к кому определённому.

Пусть он живёт, пусть он живёт, пожалуйста, только пусть он живёт…

Я начинаю замечать окружающее лишь тогда, когда внезапно становится гораздо светлее, а сплошные стены тоннеля с обеих сторон вновь сменяются одними лишь опорными колоннами. Препятствий на пути всё меньше. Это хорошо, потому что Эйнару ужасно больно, когда Дэйву приходится останавливаться, чтобы оттолкнуть с дороги разбитые машины. Продолжать движение ему тоже ужасно больно: каждая кочка заставляет его стонать с таким отчаянием, что всякий раз это глубоко ранит мне сердце. Наконец мы выезжаем с другого конца Сен-Бернара, позади возвышается сумрачная гора Мор, впереди простирается ярко-зелёная долина.

Пока мы были внутри, выглянуло солнце, и мир сияет.

Как он смеет?

Мимо проплывают равнодушные поля и луга, заросшие жизнерадостными цветущими сорняками, растительность прямо-таки насмехается надо мной своими цветами.

— Мы доберёмся до больницы, и тогда всё будет хорошо, — твержу я снова и снова, закрыв глаза, потому что больше не могу смотреть на страдания Эйнара. — Всё будет хорошо.