— Значит, вам известно, что одной из главных причин стали их преступления против человечности во время Карминовой Чумы? Или, вернее, то, что они санкционировали преступления против человечности, которые совершали вы и ваш муж?

— Я бы так это не назвала, — произношу как можно непринуждённее, вставая. — Хотите кофе?

— Да, пожалуйста, — оба кивают, и Изабелла продолжает: — Вы, конечно, правы. Некоторые вместо этого называют массовое убийство заражённых без непосредственной необходимости защищаться актом геноцида. А кое-что — терроризмом.

Мои руки дрожат, пока я набираю молотый кофе из банки и подготавливаю гейзерную кофеварку. Я заставляю сердце биться медленнее, а дыхание — оставаться ровным.

— Ой, да бросьте, — пытаюсь я усмехнуться.

— Превращение вируса КанЛисс в оружие и его использование для намеренного, сознательного заражения других людей сегодня считается актом терроризма почти во всех странах мира, — сладко замечает Изабелла. — А вы именно это и сделали, не так ли? Чтобы уничтожить другое, враждебное поселение выживших?

Пока тёмная, обжигающая жидкость булькает в кофеварке, внутри меня поднимается жгучая ярость.

— Тогда это не было актом терроризма, — резко говорю я. — Когда я впервые прибыла на Корсику, она была территорией без закона, поскольку прежнее правительство пало во время Вспышки. А позже, когда сформировалось так называемое новое правительство, у них ещё примерно пять лет после моего отъезда не было никаких законов, касающихся заражённых. Я никогда не нарушала законов, и мой муж тоже.

Я ставлю перед ними чашки кофе, слегка звякнув блюдцами. Взяв свою, снова сажусь.

— Да, да… Мы все знаем, по каким причинам Европейский трибунал заявил, что не может привлечь к ответственности вас, Эйнара или других подобных вам людей…

— Да как они вообще могли бы? Вскоре после Вспышки европейские правительства разбомбили собственные крупнейшие города, убив миллионы! Уверяю вас, на моём счету далеко не столько жертв.

— Вы ошибаетесь. Доказано, что ни одно европейское правительство не санкционировало ни одной из бомбардировок. Это были действия отдельных членов правительств, вышедших из-под контроля и действовавших по собственной инициативе, без какого-либо официального одобрения.

— Разумеется, — закатываю я глаза и качаю головой.

Изабелла Морено буравит меня взглядом, а я сопротивляюсь желанию заёрзать или начать теребить потрёпанную ткань рукавов.

— Да, было установлено, что вы не совершили ничего противозаконного. Но законность не обязательно означает правоту, согласны?

Я делаю обжигающий глоток кофе, намеренно позволяя жидкости опалить горло, прежде чем проглотить. Затем наклоняюсь через стол, приближая лицо к своей дознавательнице.

— Вам сколько, двадцать три, двадцать пять?

— Двадцать два.

— Вы ребёнок, — прямо говорю я, вкладывая в голос ровно столько презрения и злобы, чтобы встревожить её, но не показаться невменяемой. — В худшие времена пандемии вам не было и десяти лет. И жили вы здесь, в стране, которой пришлось гораздо легче, чем остальному миру, — я снова выпрямляюсь. — И у вас хватает наглости прийти сюда и поучать меня, каково тогда было?! Солидарность с заражёнными была роскошью, которую мы не могли себе позволить, как бы трудно вам сейчас ни было это понять.

Она слегка ёрзает на стуле, но сохраняет невозмутимую самодовольную усмешку. Я почти восхищаюсь ею.

— Значит, вы ни о чём не сожалеете?

Я смеюсь, и, несмотря на все мои старания, в голос прокрадывается истерика.

— У меня ничего, кроме сожалений, и нет, — говорю я с оживлённой искренностью. — Осмелюсь сказать, я сожалею о большем, чем большинство живущих.

— Верю вам, — она прерывает лихорадочные записи и смотрит на меня с возбуждённым блеском в глазах. — Связь с Эйнаром Андерсеном входит в число этих сожалений?

— Нет, — выдавливаю я сквозь стиснутые зубы, — совершенно точно не входит.

Впервые черты лица журналистки смягчаются от искреннего удивления. Но оно быстро проходит, и, взяв себя в руки, она вопросительно приподнимает брови.

— Насколько я понимаю, именно он был главным организатором ваших преступлений, не так ли?

— В последний раз повторяю: тогда это не было преступлением…

— Насколько я понимаю, вы были в той или иной степени вынуждены исполнять его приказы…

— Нет!

Мои руки дрожат, лицо горит от прилива крови.

— Разве он не руководил всеми союзными горными поселениями на Корсике? А вы, как командир его лучников, разве формально не были его подчинённой?

— Ну… да, формально, но…

— И разве неправда, что, когда вы впервые встретились, прибыв на Корсику с небольшой группой, он согласился предоставить вам убежище лишь в обмен на ваши… эм, сексуальные услуги? Несмотря на то что один из членов вашей группы был ранен, что фактически не оставляло вам выбора, кроме как согласиться?