Мужчина облизнул пересохшие губы неповоротливым языком и свистнул условную ноту. Эта нота, за многие световые годы отсюда, запускала автоматическую запись его будущего сообщения. Он просвистел её трижды подряд через равные промежутки времени, а затем ещё три раза, но на полтона ниже. Сигнал проходил через Субпространство и за долю секунды преодолевал миллионы километров.

Послышался короткий сигнал, подтверждавший ожидаемый запуск записи. Амплитуда звуковой волны изменилась. Мужчина торопливо заговорил:

— Слушай внимательно, Макс. Тебя здесь нет, поэтому я оставляю сообщение… Они приближаются… Аппарат сломался на полпути… Я больше не могу… Мне конец… Осталось несколько часов. Я сдаюсь… Не могу больше… идти… слишком устал.

Он согнулся пополам и мучительно закашлялся. Потом снова опустился на колени. Предмет выскользнул из руки и покатился по траве. Яйцевидный корпус трижды подпрыгнул на неровностях.

Тяжело дыша, мужчина протянул грязную дрожащую руку, поднял загадочную коробочку и продолжил сообщение:

— Я… я отпущу малыша… одного. Дам ему… микрофон. Направляй его, подсказывай, что делать. Я… отправлю его к холмам… Прощай.

Он настроил микрофон и швырнул ключ далеко в траву.

Гул всё нарастал. В глазах мужчины появился безумный, затравленный блеск. Он протянул сыну устройство. Движение вышло пьяным, размашистым и каким-то торжественным — словно усталость придала этому жесту особую значимость.

— Возьми, — сказал он.

Мальчик растерянно замер, глаза его наполнились слезами. Он больше не узнавал отца. Перед ним стоял какой-то безумец с хриплым голосом и жёстким взглядом. Мальчику стало немного страшно.

— Ты больше не играешь? — робко спросил он.

— Возьми! — повторил мужчина, сжимая маленькие пальцы сына вокруг круглого предмета.

Ребёнок заплакал и выронил его. Отец, стоя на коленях, подполз к сыну, поднял микрофон и снова вложил ему в ладонь.

— Всегда держи его при себе, малыш. Понял? Разговаривай с ним и… внимательно слушай, что он тебе говорит. Всегда… А теперь беги… к холмам… Спасайся!

— Папа! — всхлипнул мальчик.

Отец в ужасе оглянулся. Затем повернулся к сыну и, собрав остатки сил, крикнул страшным голосом:

— Да беги же ты, чёрт побери!

Никогда прежде отец не разговаривал с ним таким тоном. Испуганный мальчик отбежал метров на десять, остановился и обернулся. Его сотрясали рыдания.

— Папа!

Пошатываясь, отец поднялся и принялся швырять в него камни.

— Беги, паршивец! К холмам!

Мальчик пробежал ещё немного и снова остановился.

— Подожди немного, — сказал отец.

Он выхватил из-за пояса пистолет. В нём оставались два патрона. Мужчина дважды выстрелил в траву — справа и слева от ребёнка, между ним и сыном.

Прерия вспыхнула. Подхваченный лёгким ветерком огонь заплясал, бросившись вдогонку за мальчиком.

Сквозь пламя мужчина попытался в последний раз улыбнуться своему убегающему малышу. Но тот продолжал бежать, даже не оборачиваясь. Навсегда в его памяти должен был остаться отец с гневным лицом.

Пламя поднималось всё выше, раскидывая огненные языки и неумолимо оттесняя беглеца к холмам.

Гул превратился в металлический грохот.

— Они приближаются… Слишком поздно, — произнёс мужчина. — Его… им не достать.

И рухнул лицом вниз.

***

Мальчик всё бежал. Он покинул лиловую прерию, где дневной свет постепенно вытесняло зарево пожара, и скрылся под сенью высоких деревьев, взбиравшихся по склонам холмов.

В лесном полумраке то тут, то там на ветвях висели светящиеся плоды-фонарики, похожие на разноцветные китайские фонарики. Земля плавно поднималась вверх. Сквозь мох местами поблёскивал чистейший серебряный песок.

Мальчик замедлил шаг. Он наугад углубился в этот безмолвный праздничный мир, подняв глаза к живым фонарям, раскачивавшимся на ветвях. Последние слёзы ещё стояли у него на ресницах.

Горькая обида постепенно уступала место детской злости на всё, что его окружало. Он обратился к дереву:

— Некрасивые у тебя огоньки! — заявил он с нарочитой несправедливостью.

Это было похоже на то, как Давид бросает вызов Голиафу. Только Голиаф был древесным великаном с воздетыми к небу руками, невозмутимым и надменным. Мальчик со всей злостью пнул ствол. Отшиб ногу и снова расплакался:

— Вот я папе расскажу! Он сильнее тебя!

Он опустился на мох, сел и принялся всхлипывать, зовя отца. Тут он заметил, что всё ещё держит в руке металлическое яйцо. Мальчик неприязненно посмотрел на него и швырнул в дерево. Предмет отскочил на несколько метров и остановился посреди серебристой песчаной отмели. Сотня его граней поймала сотню разноцветных отблесков от плодов-фонариков. Красиво. Мальчик хмуро разглядывал находку.

— Ты некрасивый! — заявил он.

Это было самое страшное оскорбление, какое он знал. Мальчик считал, что может обидеть кого угодно — человека или вещь, — назвав его некрасивым.