Теперь он обещал не отказывать ей, и Сера обнаружила, что сама тоже не в силах ему отказать.

Настала её очередь поднять руку. Её очередь прикоснуться ладонью к его щеке. Её очередь терзать его чувствами.

И она сделала это. Когда Малкольм выдохнул, она ощутила себя могущественнее, чем когда-либо. Ей нравилось чувствовать его дыхание у своих губ — горячее, обжигающее, словно воспоминание, внезапно ожившее наяву. Будто она причинила ему боль. И, возможно, так оно и было.

Они всегда были словно масло и пламя.

Так почему бы не позволить им вспыхнуть? Хотя бы раз. Хотя бы на мгновение. Просто чтобы узнать, способно ли это пламя разгореться снова.

Сера потянулась к нему.

Или он наклонился к ней.

Это не имело значения.

Его губы были совсем близко, когда он прошептал — ей ли, Богу ли, она не знала:

— Прости меня.

Кого он просил о прощении? За что?

Внезапно Сера поняла, что ей всё равно.

Поцелуй отпер что-то внутри неё, словно сломал замок и распахнул дверь, впуская свет и воздух в самые тёмные, затхлые уголки её души. Он лишил её защиты, которую она возводила месяцами и годами, разрушил её до основания, не оставив ничего, за чем можно было бы укрыться от него.

И всё же ей было всё равно.

Лишь бы он не останавливался.

Она ещё не была готова отпустить его. Прошли годы с тех пор, как он прикасался к ней, и ещё больше времени — с тех пор, как он прикасался к ней вот так, с желанием, страстью и единственным намерением доставить удовольствие.

Она тихо вздохнула ему в губы, и Малкольм тоже словно освободился от чего-то, что сдерживало его. Его сильная тёплая рука скользнула к её затылку, пальцы запутались в волосах и притянули её ближе. Он целовал её так, будто сумел повернуть время вспять, вернуть их в ту пору, когда между ними не было ничего, кроме этого поцелуя. Ничего, кроме них двоих.

Он был всё таким же на вкус — словно пряность, загадочная и манящая, — и Сера не смогла удержаться. Она обвила руками его шею, прижалась теснее, провела языком по его губам, смело и отчаянно пытаясь вновь ощутить его, вспомнить каждую подробность.

Малкольм низко, хищно зарычал. А в следующее мгновение его руки уже обхватили её за талию. Он приподнял её, развернул и прижал к закрытой двери — слава богу, закрытой, — и Сера снова оказалась в его власти.

Будто не прошло ни одного года.

Будто они снова были здесь, влюблённые друг в друга.

Господи, как же она любила это!

Все эти годы Сера верила, что тогда, в прошлом, была сломлена, что боль и утраты разрушили её. И, возможно, так и было. Но теперь она больше не чувствовала себя сломанной. Каким-то непостижимым образом в его объятиях она снова обрела себя.

Хотя удивляться было нечему.

Рядом с Малкольмом она всегда находила себя настоящую.

Сера оторвалась от его губ, жадно хватая воздух. Он немного отстранился и долго смотрел на неё, словно не мог насмотреться, внимательно изучая её лицо.

— Боже мой, — прошептал он. — Ты стала ещё прекраснее, чем прежде.

Он приподнял её подбородок, открывая шею, и припал губами к коже прежде, чем она успела смутиться или отвернуться.

Сера ахнула. Ощущение было восхитительным, до боли знакомым. В ответ Малкольм снова издал глубокий, звериный рык, словно больше не мог сдерживать желание.

Она запустила пальцы в его волосы, погрузив их в кудри на затылке, и медленно, ласково погладила его круговыми движениями — именно так, как он любил.

Ещё один рык.

Господи, как же ей нравились эти звуки!

А затем его руки оказались у застёжек её пелерины. Он принялся расстёгивать пуговицы, распахнул ткань и добрался до фестончатого края платья, вырез которого был чуть глубже, чем следовало, а само оно сидело слишком туго, особенно теперь, когда Сера едва могла дышать.

Припав губами к её уху, он шептал дерзкие, восхитительные слова. Те самые, которые она запрещала себе вспоминать долгими одинокими ночами.

— Я помню, как к тебе приходит наслаждение, Ангел…

Его длинные ловкие пальцы скользнули под корсаж, словно обещая нечто восхитительное.

— Помню, как ты сама тянешься к нему.

Он остановился чуть выше напряжённого соска, и Сере захотелось закричать от нетерпения.

— Помню, как ты мямлишь, колеблешься и делаешь всё возможное, лишь бы не сказать мне прямо, чего хочешь.

Его слова пронзили её насквозь, напомнив о той женщине, которой она когда-то была. В это время он осторожно прикусил мочку её уха, угрожая довести её до безумия одним лишь наслаждением.

Он был прав. Рядом с ним она всегда робела, боялась сказать слишком много, опасаясь показаться распущенной. Боялась потерять его.

Но она всё равно его потеряла.

И теперь он и без того считал её распущенной.

Он сам превратил её в такую женщину.