Каждая лопата земли падала в могилу с мягким шорохом, словно сама земля ласково звала Ли обрести вечный покой. По мере того как могила заполнялась, вокруг зазвучали песни. Голоса сплетались в единую мелодию, сотканную из скорби и светлой торжественной радости. В этих напевах жила сама душа равнин. Они рассказывали о ветре, солнце и вечном биении сердца земли.

Последний обряд был удивительно трогательным, почти сокровенным. Вместе мы засыпали Ли землёй, укрывая его с той же нежностью, с какой укладывают спать ребёнка. Казалось, земля бережно принимала его в свои объятия, приветствуя возвращение того, кто всегда был её частью.

Когда сумерки окрасили небо в глубокие фиолетовые и оранжевые оттенки, воздух наполнился ароматами жареного мяса и диких трав. В сгущающихся сумерках потрескивали костры, вокруг которых собралась община на поминальную трапезу в честь Ли. Истории лились одна за другой, смех перемежался слезами, пока мы вспоминали его мужество, мудрость и любовь, которую он щедро дарил своему народу.

Я сидел рядом с Оливией, и её присутствие помогало мне не утонуть в нахлынувших чувствах. Мы ели, слушали остальных, а когда пришёл наш черёд, поделились собственными воспоминаниями о Ли — наставнике, воине, человеке, ставшем нам братом по духу.

— Его дух будет направлять нас, — произнесла Оливия, и в её глазах отражалось мерцание пламени. — Как направлял всегда.

Я кивнул, чувствуя, как с каждым мгновением крепнет моя решимость. Я не позволю, чтобы его смерть оказалась напрасной. Сальваторе, Матиас и Алина — все они ответят за содеянное.

— Ли верил в равновесие, — сказал я ей, чувствуя, как моя решимость становится твёрдой, словно земля, в которой он теперь покоился. — И равновесие будет восстановлено.

Поминальная трапеза продолжалась до глубокой ночи. Мы чествовали жизнь человека, затронувшего столько сердец. Но когда на небе одна за другой начали появляться звёзды, пустота, оставленная уходом Ли, с невыносимой тяжестью сдавила мне грудь. И всё же рядом с этой болью глубоко внутри меня полыхал обжигающий огонь, который невозможно было ни погасить, ни усмирить. Огонь мести — клятва заставить Алину и её мерзких союзников ответить за чудовищные преступления. Чего бы мне это ни стоило, справедливость восторжествует.

ГЛАВА 36

ОЛИВИЯ

После похорон мы с Романом вернулись в дом моего отца с тяжестью на сердце и лицами, мокрыми от слёз. Горе словно обрело физический вес, давя на плечи и делая каждый шаг мучительно трудным. Но под скорбью тлел гнев — глубокая, неутихающая ярость от собственного бессилия. Матиас похитил моего отца, и теперь тот мог находиться где угодно, в любом столетии, вне пределов моей досягаемости. Клинок Солнца и Луны тоже исчез, а внезапная смерть Ли лишь усугубила отчаяние, окутавшее нас удушливым туманом. Казалось, из нашего мира вытянули весь свет и надежду, оставив после себя одни лишь тени.

Мы сидели вдвоём на застеклённой веранде — в помещении, которого я совершенно не помнила по подростковым годам, проведённым в этом доме. Это была новая пристройка, такая же чужая для меня, как и скорбь, пропитавшая воздух. Я обхватила ладонями стакан холодного чая, который приготовил Роман. Лёгкая сладость смягчала его терпкий вкус. Тихий звон льдинок о стекло приносил слабое утешение в нашем молчании — молчании, наполненном отголосками утраты и невысказанными страхами перед тем, что ждало нас впереди.

— Должно быть, он всё переделал с тех пор, как я был здесь в последний раз, — пробормотал Роман, разглядывая деревянные потолочные балки и огромные окна, за которыми раскинулся лес, словно проникавший прямо в комнату. — Не помню, чтобы здесь всё так выглядело.

В простом лесном доме моего отца перемены были заметны повсюду, как и в нас самих. Когда-то тесная и устаревшая кухня теперь сверкала бытовой техникой из нержавеющей стали и гладкими гранитными столешницами. Но без отца все эти обновления казались бессмысленными. Его не было рядом, чтобы разделить с нами этот момент и увидеть нашу реакцию.

— Роман, — начала я, нарушая тишину, но меня перебил хруст гравия.

Наши взгляды встретились, и мы без единого слова поднялись и вышли навстречу прохладному лесному воздуху. По узкой дорожке к дому с дребезжанием приближался потрёпанный фургон. Его видавший виды кузов словно хранил бесчисленные истории о дальних поездках и борьбе за выживание. За рулём сидел Марселиус, рядом с ним — Эмили. По мере их приближения я пыталась прочитать выражения их лиц, но безуспешно.

— Не вини себя в том, что случилось с Ли, — произнёс он с интонацией, в которой утешение смешивалось с угрозой. — Виновата твоя мать, и она ответит за свои поступки. Клянусь памятью Ли, я лично позабочусь о том, чтобы справедливость восторжествовала.