— Это какой-то абсурд! — прорычал он с нескрываемым раздражением. — Как я могу не помнить чего-то настолько важного?

— Это часть проклятия, наложенного, когда клинки были разделены, — объяснил я, не сводя с него взгляда, отчаянно желая, чтобы он наконец увидел правду. — Надеюсь, вскоре вы с Оливией вспомните, кем являетесь на самом деле. Только тогда мы сможем стать сильнее в нашей войне против Сальваторе.

Казалось, под тяжестью этих слов стены комнаты сомкнулись вокруг нас.

Бальтазар повернулся к Заре, и его голос опустился до отчаянного шёпота.

— Скажи мне, как тебе удалось обмануть смерть? Я видел, как ты упала бездыханной, словно мёртвая. Я держал твоё холодное тело на руках.

Его взгляд лихорадочно скользил по ней, словно он пытался отыскать хоть малейший признак обмана.

— Лазарус, Лорд Тени, — спокойно ответила она. — Он спас меня. Точно так же, как много веков назад спас нашу любимую Фрейю в снегах.

Бальтазар резко выпрямился, и на его лице отразилось полное неверие.

— Моя малышка… Фрейя… Она жива?

В его глазах вспыхнула надежда — необузданная, искренняя, почти детская в своей чистоте.

— Да, — ответила Зара, и в её взгляде появился стальной блеск. — Но теперь она уже взрослая. И она предала нас. Перешла на сторону наших врагов. — На мгновение голос Зары дрогнул, но она заставила себя продолжить: — Все остальные наши дочери… погибли. Их безжизненные тела остались мучительным напоминанием о наших неудачах. Наша последняя надежда — клинки. Только с их помощью мы сможем вернуть дочерей к жизни, воскресить их из мёртвых.

На лице Бальтазара мелькнуло осознание, и его плечи поникли под тяжестью услышанного.

— Вот почему я охотился за клинками, — тихо произнёс он хриплым от волнения голосом. — Вот почему я так неотступно преследовал Оливию. Дело было не только в мести Алине и Матиасу. Она ведь тоже искала клинки. А дневник был важнейшей зацепкой, которая могла помочь их найти.

Его решимость закалилась, словно железо, и вместо мрачной, всепоглощающей жажды мести в глазах появился твёрдый, целеустремлённый блеск.

— Больше никакой охоты на Оливию, — решительно произнесла Зара, подходя ближе. — Ты должен быть её защитником. В этом с самого начала заключался твой долг. Ты забыл о нём, но теперь пришло время вспомнить, кто ты на самом деле, Бальтазар.

— Защищать Оливию? Какой абсурд. — Он замахал руками, словно пытался отогнать слова Зары, будто назойливых мух. — И кто вообще все эти люди? Кто такой Лазарус? Сальваторе? — В его вопросах сквозило недоумение, а голос становился всё громче от нарастающего раздражения.

Моё сердце сжималось от сочувствия к человеку, который отчаянно пытался ухватиться за призрачные воспоминания о прошлом, остававшемся вне его досягаемости.

Зара шагнула вперёд и отвесила ему пощёчину. Резкий хлопок эхом разнёсся по маленькой комнате.

— Только силой до тебя и можно достучаться. Ты должен очнуться и всё вспомнить!

— Хватит меня бить, — прорычал Бальтазар, потирая щёку. И всё же в его глазах промелькнуло нечто новое — возможно, узнавание или первые проблески понимания.

Я молча стоял, наблюдая за происходящим. Наконец, обречённо вздохнув, повернулся к двери, собираясь оставить их наедине, чтобы они могли разобраться в своём искалеченном прошлом.

Но голос Бальтазара остановил меня. Он повернулся к Заре, и выражение его лица смягчилось, обнажив неподдельные, ничем не прикрытые чувства. В его взгляде читалось такое глубокое облегчение, словно её присутствие было чудом, в которое он сам едва мог поверить.

— Прости меня, Зара, — произнёс он дрожащим от переполнявших его чувств голосом. В каждом слове звучало искреннее раскаяние. — За то, что отвернулся от тебя. За то, что превратился в это… злое чудовище. Я скучал по тебе. По твоей мудрости, твоим советам. Мне не хватало всего, что связано с тобой. А теперь узнать, что ты жива… что Фрейя тоже жива… — Его голос надломился, и он замолчал, оставив невысказанные слова тяжёлым грузом висеть в воздухе.

Затем он медленно повернулся ко мне. Впервые его взгляд, полный раскаяния и надежды, встретился с моим без тени злобы.

— Малик, — обратился он ко мне, — я знаю, что совершил ужасные, отвратительные поступки. Путь к искуплению будет долгим и трудным, но с вашей помощью, если вы оба будете направлять меня… я надеюсь снова стать тем человеком, которым когда-то был.

От слов Бальтазара у меня сжалось сердце. Меня переполняли противоречивые чувства. В моих глазах, обычно спокойных и непоколебимых, мелькнула надежда, пока я пытался осмыслить всю значимость его признания. Казалось, воздух между нами потрескивал от обнажившейся душевной уязвимости. Искренность в его голосе — голосе, который прежде внушал страх и вызывал уважение, — пробивалась сквозь многолетние наслоения тьмы. Несмотря на наше бурное прошлое, внутри меня пробудилась слабая, хрупкая, но упорная вера, шептавшая о втором шансе и возможности искупления.