— Джеймс, если бы это зависело от меня, я пришла бы на бал в твоей одежде.

— Я бы предпочёл, чтобы ты была в моём пижамном костюме…

Я смотрела, как он прикусывает нижнюю губу, а сама нахмурилась.

— Но ты же ничего не принимаешь, чтобы уснуть…

— Именно.

Джеймс улыбнулся, показывая мне ямочки на щеках, потом наклонился к траве и поднял плюшевого мишку.

— Нож и плюшевый мишка… какая мрачная метафора. Это потому что Тейлор подарила его мне? Я же говорил, что он твой.

— Нож нужен был на случай, если я не смогу открыть его.

С растерянным видом Джеймс сначала посмотрел на мишку, потом на меня.

— Я пришила пуговицу, видишь? Я не очень умею шить, — объяснила я смущённо.

Он расстегнул и просунул руку в спинку мишки.

— Я положила туда всё, что нам нужно. Так, когда понадобится, мы будем знать, где это найти. Например, в эти дни нужна была ты мне. А на днях нужна была я тебе.

— Не понимаю, — сказал он, глядя на меня.

— Когда придёт время, у нас будет наш мир внутри этого мишки.

Джеймс достал из мишки камушек, потом стикеры, и, наконец, когда у него в руках оказались листы бумаги, замер.

— Листы? С твоим почерком?

— Со всеми переездами за эти годы и со смертью моего брата… мне казалось, что моя личность терялась среди всего этого. Потом я встретила тебя, и впервые за долгое время снова почувствовала, что я кто-то. Это не всё, чем я являюсь и кем хочу быть, но это отправная точка.

Когда я закончила говорить, начала рвать траву, чтобы снять напряжение.

— Можно почитать? — спросил он, уже уставившись на мой почерк.

Я кивнула.

— Ты — человек, который глубже всего проникает в меня.

Ты делаешь это, сталкивая меня с правдой прямо в лицо, всегда.

Ты делаешь это даже просто взглядом. Никто не смотрит на меня так, как смотришь ты, Джеймс. Никто.

Я никогда не слышала, чтобы кто-то так сильно желал меня, и в то же время я никогда так сильно не желала кого-либо, как желаю тебя.

Есть что-то физическое, что тянет меня к тебе, и это переплетается с твоей душой, потому что смотреть в твои глаза — это всё равно что смотреть в свою собственную душу.

Ты заставляешь меня одновременно чувствовать себя и маленькой, и большой.

Ты не унижаешь других, чтобы казаться лучше. Ты делал это только с собой, ставя себя на второй план.

И больше так не нужно, потому что ты слишком много стоишь.

Джеймс сделал паузу, чтобы перевести дыхание и поцеловал меня в губы, а потом продолжил.

— Иногда у меня появляется эта глупая мысль: ты — солнце, а все остальные вращаются вокруг тебя.

Я много об этом думала. Возможно, мы все маленькие звёздочки, крохотные остатки тебя; ты отодвигаешь себя в сторону, чтобы дать другим сиять.

Потому что то, как ты всегда говоришь, что я заставляю тебя чувствовать себя, — это ничто по сравнению с тем, как ты заставляешь чувствовать меня.

Особенной. В каждом твоём жесте.

— Я ужасна, это какие-то бессвязные мысли… — пожаловалась я тихим голосом.

— Замолчи и дай мне читать, — сказал он, а потом отодвинул прядь волос за моё ухо, заставив меня наклонить голову.

— Ты заставляешь меня чувствовать себя особенной, даже когда я без макияжа или в спортивном костюме.

Потому что ты умеешь заставить девушку почувствовать себя красивой, даже если она в пижаме.

Особенным является и то, как ты заботишься о своём брате и даже о тех, кого, как ты говоришь, ненавидишь.

Слова могут говорить одно, но поступки показывают совсем другое.

Джеймс остановился и улыбнулся спонтанно, подарив мне вид двух глубоких ямочек на щеках.

— Ты хочешь сказать, что я непоследователен? — спросил он, хихикая.

— Немного, — улыбнулась я. — Ладно, теперь про недостатки. Ты слишком конкурентоспособный.

— Я не могу быть идеальным.

— И никогда не даёшь мне выигрывать в видеоигры! — пожаловалась я.

Мы разразились смехом.

— И то же самое касается твоего брата. С Уиллом и Джасом ты обращаешься на равных. Даже если приходится быть строгим.

Ты научил меня бороться. И не только благодаря урокам по самообороне.

— Нам нужно продолжить, — добавил он, прежде чем снова начать читать.

— Ты научил меня, что стоит бороться за других. Что не стыдно отложить гордость, чтобы что-то попросить.

После смерти Огюста я была одиночкой. Я никому не доверяла.

И всё же я начала доверять тебе.

Ты показал мне, что в других может быть что-то хорошее, даже в тех, кто причинял тебе боль, и что вместе мы можем сделать всё, что захотим.

— Это глупость, я идиот, — прокомментировал он, указывая на фразу.

— Это не глупость. Это альтруизм, потому что ты ставишь трудности других выше своих, — поправила я его, пытаясь вырвать лист из его рук.

Но он удержал его и смог дочитать до конца.

— Ты научил меня плакать. Потому что я даже этому простому умению уже разучилась.