— Мне пора, — объявляю я то ли кому-то одному, то ли всем сразу. Звучит так, будто ложь нарядилась в правду и надеется, что никто не заметит. Я крепче сжимаю стаканчик с латте. — У меня работа. Свечи сами себя не продадут с помощью сексуальных намёков.

— Давай поможем, — предлагает Клоув. Он исчезает на полуслове и тут же возникает у другого моего плеча. Его тёплое дыхание щекочет ухо, словно в нём растворены блёстки. — Мы отлично умеем писать рекламные тексты.

Натмег довольно мычит.

— А ещё лучше умеем заставлять тебя забыть слово «нет».

Губы Джинджера сжимаются в строгую линию. Он так отчаянно держит себя в руках, что хочется заставить его потерять контроль.

— Мы будем делать только то, чего захочешь ты.

Синнамон внимательно смотрит мне в лицо. От его прежней самоуверенности не остаётся и следа, теперь всё его внимание сосредоточено на мне. До неприличия приятно, когда четыре совершенно разных воплощения неприятностей настолько серьёзно относятся к твоим желаниям. Чек приятно жжёт ладонь, словно клеймо, которое ещё даже не успели поставить.

— Завтра, — говорю я. Сама не понимаю, почему. Хотя нет, прекрасно понимаю. Потому что хочу пережить сегодняшний вечер. Потому что завтра хочу позволить себе быть жадной. — Сегодня я… подумаю. А завтра можете предъявить свои самые убедительные аргументы.

Улыбка Синнамона становится хищной и ослепительной.

— Уж я тебя могу убедить.

Джинджер склоняет голову.

— А я позабочусь, чтобы всё было безопасно.

Натмег закрывает глаза, уже наполовину погрузившись в сон. Его губы порочно припухли.

— А я сделаю всё максимально грязным.

Клоув свешивается вниз головой с перекладины пожарной лестницы, зацепившись за неё коленями. Его волосы задевают моё плечо, пока он ухмыляется мне снизу вверх.

— А я сделаю так, чтобы было весело.

Ветер пробегает по переулку, словно проводит по нему холодным пальцем. Шарф согревает шею, обещая уют, в который можно укутаться и пережить всё, что меня ждёт.

Я не говорю ни «да», ни «нет». Просто подношу трубочку к губам и отпиваю латте.

Символ на пенке вспыхивает один раз, словно довольно кивает.

Значит, завтра.

Я разворачиваюсь и ухожу. Переулок словно выдыхает. Мир вокруг меня снова становится привычным. Даже не оглядываясь, я чувствую их за спиной — четыре совершенно разных вида внимания, которые переплетаются в воздухе и неизменно тянутся ко мне, словно стрелка компаса к северу.

В кармане на чеке появляется новая строчка. Я достаю его и читаю на ходу.

Рядом со словами «Завтра, 9:00, кухня» в маленьком квадратике появляется галочка корично-красного цвета.

Я этот квадратик не добавляла.

— Ну конечно, — говорю я улице, небу и всему этому абсурду, в который превратилась моя жизнь, и начинаю смеяться. Ничего не могу с собой поделать. Смех вырывается дикий, безудержный и счастливый.

Женщина в огромной шляпе улыбается мне в ответ, словно всё понимает. Может, так и есть. Может, весь город только и ждал, когда я наконец начну достаточно развратничать, чтобы исправить погоду.

Я снова отпиваю латте. Напиток словно поёт, стекая по горлу. И этот день на вкус принадлежит только мне.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Когда я просыпаюсь, в квартире уже слишком жарко. Осеннее солнце протянуло по деревянному полу золотистую полосу. Края чека на прикроватной тумбочке загибаются, словно он живой, но немного этого стесняется. По идее, я должна быть в ужасе.

Но нет. Я голодна.

На чеке появился новый текст, аккуратный, как записка от соседа по квартире, который предпочитает выражать недовольство пассивной агрессией.

Я лежу и пялюсь на чек, словно это гороскоп, который наконец-то разобрался в моей личной жизни. Удобная одежда — значит, угги и свитер. И обязательно шарф, потому что именно он превращает меня из оголённого нерва в подобие нормального человека. Я натягиваю легинсы и удлинённый бюстгальтер, словно облачаюсь в доспехи, а сверху — огромный свитер, из-за которого мои ключицы выглядят как откровенное приглашение. Убеждаю себя, что наряжаюсь вовсе не ради кого-то.

Вру, конечно. И меня бесит, насколько мне это нравится.

Сначала кофе.

Я плетусь на кухню, где шкафчик с кружками встречает меня настоящим памятником дурному вкусу. «Живи. Смейся. Пей латте». «Ведьма, ну пожалуйста». Ещё одна кружка со сколом, похожим на след от вампирского укуса. Я тянусь к кружке «Живи. Смейся. Пей латте», потому что заслуживаю издевательств даже со стороны собственной посуды.

Кружка оказывается тёплой ещё до того, как я успеваю что-нибудь в неё налить.

Я делаю вид, что не заметила.

Девять часов подкрадываются ко мне по позвоночнику на крошечных лапках. Часы показывают ровно девять. Воздух сначала будто сжимается, а потом расслабляется. Свет на кухне становится насыщеннее, словно кто-то подкрутил яркость красок. Карточка с рецептом, оставленная на столешнице, трепещет, хотя ни одно окно не открыто.