Моя спина упирается в кирпичную стену. Я привстаю на цыпочки, потому что мне отчаянно хочется ещё целоваться.

Из его груди вырывается низкий, благодарный звук, похожий на протяжное «да», обёрнутое в бархат. Он просовывает палочку корицы между нашими губами, и я смеюсь прямо во время поцелуя, потому что происходящее настолько нелепо, а я настолько возбуждена, что даже идиотизм превращается в искусство. Он прикусывает палочку, ломает её, а затем захватывает зубами мою нижнюю губу и оттягивает. Его глаза широко раскрыты. На губе выступает крошечная капелька крови.

— Пожалуйста, — слышу я собственный голос, хриплый и совершенно лишённый смущения. В конце концов, для слов у нас тоже предусмотрен отдельный квадратик, и я намерена этим пользоваться. — Сделай так ещё раз.

На этот раз он целует меня жёстче. Язык, напор, нежное посасывание — и перед глазами вспыхивает ослепительная белизна. Но латте я не проливаю. Ни за что. Он одобрительно мычит, словно я только что выдержала какое-то испытание.

Когда он наконец отрывается от моих губ, ноги предательски дрожат, а мозги превратились в осенний суп. Тыквенные специи и полное моральное падение. Подавать горячим. Он по-прежнему держит ладонь на моей челюсти, словно напоминает, где у меня вообще находится лицо. Затем двумя пальцами постукивает по карману.

Чек шуршит.

— Скажи «декаф», если тебе понадобится передышка. Скажи «пенка», если захочешь, чтобы я сбавил темп. Тебе не нужно пытаться быть хорошей для меня, Хейзел. Просто будь собой.

— Ненавижу, что ты мне нравишься, — признаюсь я. — Ты как ходячая плохая идея в кожаной куртке.

— Ты ещё не познакомилась со всеми моими сторонами, — сухо замечает он.

Вход в переулок накрывает огромная бесшумная тень. Воздух меняется. К коричному жару примешивается холодок. Из тени выходит мужчина, словно только что развернул сложенные крылья самого неба.

Он прекрасен, как готический собор: изящные линии, величие и скорбь, озарённые лунным светом. Тёмная рубашка с закатанными рукавами, шея, в которую мне до безумия хочется впиться зубами. В его глазах серебрится раскаяние, хотя прощения он ещё не заслужил. Крылья покрыты шрамами, их края пылают, а перья не отражают свет, а поглощают его.

— Хейзел, — произносит он тихо и осторожно. — Тебе не стоило соглашаться. Но я рад, что ты согласилась.

Не успеваю я придумать остроумный ответ, как откуда-то со стороны мусорного контейнера доносится ленивый зевок, словно там развалился на солнышке кот. На стопке пластиковых ящиков из-под молока появляется мужчина, устроившийся на них, будто на шезлонге. Спортивные штаны неприлично низко сидят на бёдрах, а рельеф его груди словно специально создан для того, чтобы по нему водили языком. Гладкие, вызывающе непристойные рога закручиваются спиралями, а по ним ползут живые татуировки.

Он сладко потягивается во весь рост и подмигивает мне — совершенно бесстыдно, но так приветливо, будто мы старые знакомые.

— На вкус ты как сон и мёд, — мурлычет он таким голосом, которому самое место в спальне. — Я Натмег. И я собираюсь сделать так, чтобы ты разучилась отвечать на рабочие письма.

Что-то дёргает меня за шарф. Я опускаю взгляд. Из шерстяных складок выглядывает трёхцветная конфетка в форме кукурузного зёрнышка. Я вытаскиваю её. На ней маркером нарисована крошечная рожица. И она подмигивает.

Поднимаю голову и вижу парня с лисьей ухмылкой, волосами, припорошенными блёстками, и глазами, обещающими одновременно шалости и полную катастрофу. Он балансирует на пожарной лестнице так непринуждённо, словно законы физики готовы прогнуться под одну его ухмылку. Одна нога беззаботно болтается в воздухе, тело стройное, жилистое и явно созданное для сомнительных затей.

Он указывает на мою грудь, озорно сверкая глазами.

— Клоув, — представляется он. — Ты кое-что уронила.

Я опускаю взгляд. На толстовке, прямо поверх обеих сисек, красуются игрушечные глазки. Ну конечно. Клоув приделал моим сиськам глаза.

Смех Синнамона обжигает воздух. Джинджер со вздохом прижимает тяжёлые крылья к кирпичной стене. Натмег так выставил бедро, словно это трон, предназначенный как раз для моей задницы. Клоув возникает ближе, осыпая всё вокруг дождём из греховных конфетти.

Переулок сжимается, обволакивая, словно тесная глотка. И каждая клеточка моего тела понимает: я добыча, которую хищники обожают настолько, что собираются поклоняться ей, пуская в ход зубы.

— Поцелуй в переулке? — интересуется Натмег.

Я достаю чек. Галочка по-прежнему стоит на месте.

— Со всеми вами?

Клоув наполовину исчезает. Только его ухмылка продолжает приближаться.

— Хочешь нас всех?

— Я… разве это не часть вашей затеи с погодой? — кое-как выдавливаю я.

Клоув появляется снова, наклоняется ко мне и облизывает шею.