Я пишу рекламные тексты для Witchlight Wick Co., а это значит, что мне платят за то, чтобы я сочиняла всякую чушь, выставляя соевый воск так, будто он мечтает выебать твою душу без презерватива. Дымный кедр тебя соблазнит. Полуночная орхидея запустит пальцы в твои воспоминания.

Работа эта позволяет платить за квартиру, а не тешить самолюбие. Так что иногда я вполне могу побаловать себя кофе из кофейни.

Я прикладываю карту. Касса выплёвывает чек. Не глядя, запихиваю его в карман толстовки.

В кафе пахнет жжёным сахаром и мокрыми зонтами.

Во рту привкус утреннего несвежего дыхания и надежды. Я забиваюсь в уголок у стойки выдачи и ставлю сумку между ног, словно хрупкого питомца, которого ни за что не хочу потерять.

Пар визжит. Молочная пена закручивается водоворотом. Кто-то гремит металлом. Моё имя безжалостно коверкают. Хейзел, всего-то шесть букв, превращается в «Хасл». Я подхожу к стойке.

Меня ждёт стаканчик с щедрой шапкой взбитых сливок и полосатой бумажной трубочкой. Выглядит как картинка из Pinterest — как попытка убедить меня, что всё прекрасно, хотя это нихрена не так.

Я обхватываю стаканчик ладонями. Кожу обдаёт жаром.

На поверхности латте расцветает невозможный узор. Не привычное сердечко. Не листочек. Что-то похожее на цветок, если бы цветы получали дипломы по жуткой потусторонней математике. Линии пересекаются и переплетаются с точностью хирургических швов. Коричная пудра оседает вдоль узора. Рисунок один раз пульсирует. Едва заметно. Но так же очевидно, как вопль.

— Эй, — шепчу я своему напитку. — А ну, блядь, полегче.

Взбитые сливки вспыхивают.

Крошечный язычок пламени облизывает верхушку сливочной спирали. Никто не кричит. Спринклеры не срабатывают. Огонёк разгорается ярче, а затем вытягивается в тонкое пламя свечи, которое и не думает скромничать. Коричный дымок поднимается прямо мне в лицо и обжигает язык, словно удар током. На вкус он как раскалённый докрасна жар и сахарный пепел.

Глаза слезятся. Стаканчик вибрирует в руках и жужжит так, будто я держу секс-игрушку, накачанную кофеином.

Бариста косится на меня, выдающегося поджигателя латте.

— Всё нормально?

— Ага, — отвечаю я подозрительно ровным, насквозь фальшивым голосом. — Просто праздничное настроение.

Пламя опускается всё ниже, целуя взбитые сливки, пока те не оседают, а затем мерцает в последний раз и гаснет. На поверхности остаётся уже не рисунок на кофе, а сигил — тёмный, словно чернила, с геометрией слишком безупречной для молочной пены. Сатанинская каллиграфия, выведенная корицей. Это символ, и хотя я не умею его читать, мои кости прекрасно понимают, что он означает.

Сердце колотится так сильно, что стук отдаётся в зубах, словно барабанная дробь по эмали. И меня бесит, что мне это нравится.

Я подношу трубочку ко рту и делаю глоток. Потому что оптимизм — мой самый нездоровый фетиш, и, судя по всему, ради него я готова высосать даже проклятую пену. Ну и потому, что мне просто хочется нормального тыквенно-пряного латте.

Это неприлично вкусно. Вкус, за который впору сажать в тюрьму, ностальгия с привкусом предварительных ласк. Будто осень пытается залезть ко мне в трусики пальцами под столом. Идеальная температура на грани уюта и опасности. Корица пробегает по зубам электрическим разрядом. Мускатный орех бархатом оседает на задней стенке горла. Имбирь обжигает так, что собственная кожа кажется мне слишком тесной, а гвоздика покалывает ровно настолько, чтобы пробудить каждую частичку тела, чувствительность которой я так старательно притупляла.

Из меня вырывается стон. Я вовсе не собиралась издавать звуки, будто меня трахают, но что поделать.

У самого затылка раздаётся мурлыкающий голос. Мужской, неторопливый, с растянутыми гласными, словно незнакомец сначала пробует каждую на вкус и лишь потом позволяет мне её услышать.

— Осторожнее с этим ротиком, маленькая латте. Будешь и дальше так стонать над напитком — обзаведёшься новыми друзьями.

Я оборачиваюсь.

Он выше всяких разумных пределов, а его тело сложено с такой безупречной симметрией, будто у эволюции был любимый ребёнок. Рукава чёрного хенли закатаны, предплечья покрыты узорами, которые начинают шевелиться, стоит мне задержать на них взгляд. В его коже угадывалась тонкая текстура, похожая на темную выделанную кожу, еще хранящую тепло кузницы — будто огонь когда-то лизнул её и оставил свой след навсегда.

Он лениво, с греховной небрежностью перекатывает между длинными пальцами палочку корицы. Ногти чуть длиннее обычного, кончики потемнели, словно их окунули в пепел. Когда он улыбается, сверкают зубы — настолько острые, что у меня начинают ныть дёсны, будто они прекрасно знают, для чего предназначены такие клыки.

У него тёмные волосы и челюсть, словно выточенная специально для самых порочных намерений. А глаза — карие, цвета тлеющих углей, с прожилками расплавленного золота, будто раскалённое стекло, медленно остывающее после обжига. После каждого моргания в воздухе ещё мгновение пляшет отблеск пламени.