Я следую за их направлением, мой шаг замедляется, когда я достигаю прутьев камеры в конце. Крошечное квадратное окошко высоко в стене впускает серебряный лунный свет, освещая камеру лучше, чем остальные. Крупный мужчина лежит на подстилке на полу у левой стены камеры, свернувшись на боку лицом к грубой каменной стене. На нем джинсы, но нет рубашки, и серебряные сигилы, покрывающие его темную кожу, обезображены пятнами засохшей крови.

— Тейн, — шепчу я, но он не отвечает. Он даже не двигается. — Тейн, — говорю я громче.

— Побереги силы, — говорит мужчина, его голос грубый и скрипучий. Он сидит сгорбившись в дальнем углу камеры, не тронутый лунным светом. Длинные, сосульками, темные волосы свисают вокруг лица, и его светящиеся сигилы едва видны сквозь всю засохшую кровь и грязь на коже. — Твой друг потерял слишком много крови, — говорит пленник. — Он не очнется ни от чего, кроме открытой вены.

Внезапно в моей руке оказывается кинжал. Я прижимаю лезвие к внутренней стороне предплечья.

— Я бы не стал, — говорит пленник, вставая. Он худой, такой же истощенный, как женщины, но выше, чем я ожидала. — Если только ты не хочешь умереть.

Шаги медленные, ноги волочатся, пленник приближается к прутьям. Он носит грязное одеяло на плечах, как плащ.

Лунный свет наконец касается его лица, и мое сердце замирает.

— Ксавьер? — Я роняю кинжал и хватаюсь за прутья, притягивая себя как можно ближе, чтобы заглянуть внутрь.

Он останавливается у прутьев и просовывает руку, чтобы погладить меня по щеке костяшками пальцев.

— Ты не можешь спасти всех.

Что-то влажное коснулось моих пяток, и я смотрю вниз, видя темную, густую кровь, сочащуюся вокруг моих ступней. Я оборачиваюсь и смотрю на другие камеры. Женщины все лежат на полу, четыре длинных пореза, как следы когтей, тянутся вверх по внутренней стороне их протянутых рук, их открытые вены изливают кровь на пол.

Я резко проснулась, мои веки резко открылись, и я втянула воздух. Мое сердце колотилось, и холодный пот увлажнил мою кожу. Рядом со мной Бастиан лежал спиной ко мне, мягкий храп сопровождал каждый его ленивый вдох. Первый свет раннего рассвета просачивался через наполовину задернутые шторы.

Я села и откинула одеяло с липкой кожи. Сон был слишком реальным, будто я действительно была там, в той темнице. Наверняка это было пророчество. Но что оно значило? Могла ли я толковать его буквально? Ксавьера держат в темнице вместе с Тейном? Все те королевы тоже были там? Или это было более символично, просто говоря мне, что они все пленники Дома Солнца, но не обязательно в одном месте?

Я пересела на край кровати и встала, нуждаясь в движении, чтобы помочь себе думать. Я достала свой халат, лежащий перекинутым через угол кровати, и накинула шелковую ткань на руки, затем завязала пояс свободным узлом на талии.

Бросив последний взгляд на спящую фигуру Бастиана, я вышла из спальни и пересекла гостиную к двери в коридор. Я понятия не имела о толковании пророческих снов. Мне нужен был совет того, кто знал.

Я направилась по коридору к лестнице в сердце дома, но, дойдя до площадки, вместо того чтобы спуститься в фойе, я пошла по галерее второго этажа к высокой паре двойных дверей, блокирующих вход в запечатанное восточное крыло. Большой, замысловатый круговой сигил светился в центре дверей.

Я остановилась перед дверями и попробовала ручку, но она отказалась поворачиваться. Предполагая, что сигил — это запирающие чары, я прижала ладонь к центру узора. Метка вспыхнула ярче вокруг моих пальцев, и затем линии чар сдвинулись, расплетаясь и разъединяясь, пока некогда единый символ не образовал два сложных полумесяца, по одному на каждой двери.

Глубоко вдохнув, я потянулась к ручке правой двери. Она поддалась без сопротивления, и я потянула дверь, шагая в коридор, который преследовал мои кошмары три десятилетия.

Слабый предрассветный свет просачивался сквозь витражное окно, изображающее фазы луны в дальнем конце коридора. В левой стене была одна дверь — покои Верховной Королевы, — а шесть дверей справа вели в остальные королевские покои. Я замерла у двери в свои старые покои и провела кончиком пальца по резьбе на дереве.

Я не могла не чувствовать тяжесть своих новообретенных обязанностей, ложащуюся на плечи. Теперь я была Верховной Королевой, последней надеждой моего народа. Судьба целого вида покоилась в моих неопытных руках, и это осознание было ужасающим.

Так долго я убегала от своего прошлого, от своей истинной личности. Я убедила себя, что могу жить нормальной жизнью, раствориться среди людей и забыть о мире, который оставила позади. Но теперь, стоя здесь, в месте, где все началось, я поняла, насколько глупой была эта мысль.