— Это Уэс, — выдавила я между тяжелыми вдохами. — Отец Мики.

— Святое дерьмо, — повторил Бастиан, и его шок хлынул через нашу связь.

— У меня такое чувство, будто я тебя уже знаю, мужик, но приятно наконец познакомиться, — сказал Уэс, протягивая Бастиану одну полупрозрачную руку.

Я смотрела с завороженным неверием, как Бастиан шагнул вперед, сокращая расстояние между нами и дверным проемом, полностью ожидая, что его рука пройдет сквозь руку Уэса. Но она не прошла. Их ладони шлепнули друг о друга, и мое дыхание перехватило. Это было так, будто Уэс был здесь, во плоти. Будто он был действительно здесь. Подбородок задрожал, и свежие слезы потекли по щекам.

— Если ты ее обидишь, — добавил Уэс, — я сделаю твою жизнь сущим адом.

Я поперхнулась смехом, а может, плачем. Зевок разорвал челюсть, и я спрятала его за поднятым запястьем.

Уэс отпустил руку Бастиана и глянул на меня сверху вниз, его беспокойство было высечено на призрачных чертах.

— Ты на последнем издыхании, Соф, — сказал Уэс. — Тебе нужно отдохнуть. Я слышал разговоры по всему дому. У тебя завтра большой день. — Его брови заплясали. — Твоя первая спасательная миссия.

Я вспомнила, что мне нужно было сделать, чтобы подготовиться к миссии по отслеживанию и спасению Тейна — причастие с моими тремя связанными консортами, которые были здесь со мной. Мои щеки вспыхнули, и я спрятала лицо в переднюю часть рубашки Уэса. Знал ли он эту часть? Мое первое групповое причастие было всего через несколько часов. Как я должна была заснуть, зная, что это надвигается?

Сколько Уэс на самом деле знал об истинной природе моих отношений с этими бессмертными? Он сказал, что Амая объяснила ему, что я такое и что я могу делать, но включало ли это детали о королеве и ее гареме? Я не была уверена, сколько он видел из того, что произошло между Бастианом и мной в моем кабинете, но меня утешало знание, что он не был свидетелем ни одного из причастий, случившихся в лофте или наверху в защищенном чарами жилом крыле. Призракам не позволялось входить ни в одно из этих мест.

Уэс запустил прохладные пальцы в мои волосы и запрокинул мою голову, так что мое лицо было развернуто вверх к его.

— Иди с Бастианом, — сказал он, прижимаясь лбом к моему. — Я присмотрю за нашим мальчиком.

— Я хочу, чтобы он с тобой познакомился, — сказала я, голос дрожал. — Как только он проснется. До того как я уеду завтра, на всякий случай…

— Завтра с тобой ничего не случится, — яростно сказал Уэс, — так что даже не говори этого. — Он перевел внимание на Бастиана. — Верно? Ты не позволишь с ней ничего сделать?

— Никогда, — поклялся Бастиан.

Та старая улыбка, что отпечаталась в моем сердце, вернулась на лицо Уэса. После краткого колебания он прижался губами к моим, это прохладное покалывание добавляло остроты его сладкому поцелую. Я растаяла в нем, смакуя украденное объятие.

Тихое рыдание вырвалось из груди, когда он прервал поцелуй. Я не хотела отпускать его снова. Никогда больше.

Уэс провел кончиками пальцев по моей челюсти, отступая, и затем его рука упала.

— Это так охренительно странно, — пробормотал Бастиан, оглядываясь, будто искал кого-то еще в лазарете. Мне понадобилось мгновение, чтобы понять, что он больше не видит Уэса. Что-то в моем прикосновении, по-видимому, затягивало призрака глубже в мир живых, давая ему физическое присутствие.

Ошеломленная всем, что только что произошло, я не сопротивлялась Бастиану, когда он взял меня за руку и вывел из комнаты. Я вытянула шею, чтобы видеть мерцающую, призрачную форму Уэса как можно дольше. Он держал мой взгляд, пока я не скрылась из виду, оставляя за собой раздробленные кусочки моего сердца.

Уэс был здесь. Он не был жив, но он был со мной. И это было все, что действительно имело значение.

Глава 37

Я босиком иду по сырому подземному коридору, непрестанное капанье вторит моим шагам. Грубый каменный пол влажный под ногами. Запах немытых тел пропитал воздух, с примесью зловонного духа старой крови и свежих телесных отходов.

Кто-то кашляет, и моя голова поворачивается вправо. Стальные прутья перегораживают дверной проем. Тюремная камера. Женщина стоит у прутьев, едва различимая в глубоких тенях, но я могу сказать, что она грязная и истощенная.

Она просовывает худую руку между прутьями и указывает на конец коридора.

— Он кровоточит для нас, — говорит она, ее голос скрипучий, будто им давно не пользовались.

Я хочу остановиться и заговорить с ней, помочь ей, но что-то тянет меня дальше. Она смотрит, как я прохожу, неотступными, знающими глазами.

Следующие камеры — как эхо первых. Еще более изможденные женщины. Хотя они не выглядят иначе, чем люди, внутренний голос подсказывает мне, что они королевы. Каждая стоит у прутьев и указывает на конец коридора.

— Он кровоточит, — говорят они, их голоса образуют тревожный хор. — Он кровоточит для нас.