Сэм обвинял меня в связи с «тайными информаторами», буквально пригвождая к полу мощью своей ауры. Казалось еще чуть-чуть – и он схватит меня за горло. Сожмет сильно, крепко. Вынудит выложить все, как есть. Не утаив ни единой детали.

Черт… Если бы он только знал, как я – босая и вооруженная фонариком – взламывала этот чертов кабинет Савельева…

– Мама? Почему ты сидишь на полу? – голос сына выдергивает из темного омута мыслей и чувств.

Отрываю лоб от коленей и натягиваю улыбку:

– Все хорошо, малыш. Просто мама устала.

– Опять на работе проблемы? – не по-детски серьезно осведомляется Егор, подступая ближе.

– Угу, – киваю я.

А потом заставляю себя выдохнуть и подняться на ноги.

– Но все решаемо, не переживай. Совсем скоро сложный период закончится.

Я притягиваю Егора к себе и, крепко обняв, впитываю родной запах ромашкового шампуня.

Мой мальчик. Мой дом. Мое спасение.

– Какие новости? – отстранившись, заглядываю ему в лицо. – Как дела в саду?

– Мы с Ромкой обменялись игрушками. Он принес мне Оптимуса Прайма, а я отдал ему своего Кинг-Конга. А еще бабушка принесла мне пирог с малиной. Я уже половину съел, – с готовностью рапортует сын.

– Бабушка?.. – начинаю я.

Но тут же осекаюсь, уловив тихий шорох, доносящийся откуда-то из кухни.

Я была так глубоко погружена в личные переживания, что даже не заметила светлые женские туфли на низком квадратном каблуке, пристроенные в углу прихожей.

– Поиграй у себя в комнате, сынок. Я чуть позже подойду.

Разуваюсь, вешаю на крючок сумку и, пригладив волосы, прохожу вглубь квартиры. На табуретке, сложив на коленях бледные узловатые руки, сидит моя мать. Одета по обыкновению просто: темное однотонное платье, седеющие волосы убраны под серый платок.

Она приехала без предупреждения, как делала это всегда, когда отец уезжал по делам общины. Привезла домашний пирог и банку самодельной сметаны, которые теперь стоят у меня на столе.

– Ты похудела, Евфимия, – тихо констатирует она. – Лицо бледное, под глазами темные круги… Опять мирские заботы душу сушат?

– Все нормально, мам, – отмахиваюсь я. – Просто не выспалась, вот и все.

Родительница поджимает губы, всем своим видом давая понять, что не верит ни единому моему слову. Я же тем временем подхожу к раковине, открываю кран и принимаюсь медленно намыливать руки.

– Егорка говорит, у тебя в последнее время на работе неладно, – спустя, наверное, минуту тишины продолжает она. – А в народе слухи ходят, что люди из столицы кондитерскую фабрику выкупили. Правда это?

Я делаю глубокий вдох. Нарочито медленно смываю мыльную пену с ладоней. И только после этого поворачиваюсь к матери.

– Правда. У «Шоколадного Дома Виноградовых» теперь новый собственник.

Мать, не моргая, буравит меня взглядом. Всепрощающим и вместе с тем казнящим.

– И кто этот человек? – спрашивает так же негромко.

– Никто. Очередной бизнесмен, одержимый жаждой наживы.

Я срываюсь с места и, распахнув холодильник, с преувеличенным интересом принимаюсь изучать его содержимое. Мне отчаянно не хочется говорить о личном. Хотя бы потому, что старые раны по-прежнему ноют.

Мать воспринимает мои увертки с поистине христианским терпением. Она не произносит ни слова, когда я достаю из холодильника огурцы с помидорами и начинаю резать салат. Сохраняет молчание, пока я грею в микроволновке гречку с котлетами. С отстраненным спокойствием сворачивает и разворачивает салфетку, когда я несколько нервно заталкиваю в себя еду.

От нее не исходит ни звука, но она продолжает смотреть. Пристально. Испытующе. Будто видит меня насквозь.

– Ну ладно, – наконец сдаюсь я, раздраженно отложив ложку. – Ты ведь все равно не уймешься, да?

Мать безэмоционально качает головой, подтверждая мой вывод.

Я коротко жмурюсь, с силой сжимая переносицу большим и указательным пальцами, а затем на одном дыхании выпаливаю:

– В общем, новый собственник – это тот самый мужчина, из-за которого отец семь лет назад выставил меня из дома.

Родительница едва слышно ахает и судорожно прижимает ладони к губам. На кухне воцаряется давящая гробовая тишина.

– Это… отец Егора? – неверяще шепчет она.

– Да, – мрачно подтверждаю я.

– Господи, помилуй… Вернулся, значит. Искушение твое вернулось, Евфимия…

– Мам, прекрати, – пресекаю поток ее причитаний. – У меня все под контролем, ясно?

– А если он узнает про Егора? Если заявит свои права? – в ее взгляде вспыхивает паника.

– Не заявит, – сквозь зубы чеканю я. – Я не подпущу его к Егору, слышишь? Через три недели состоится аукцион, на котором будет решена судьба нашей фабрики. А после Чернов уедет обратно в Москву. И все вернется на круги своя.

Мать туго сглатывает. Смазанным движением поправляет платок на голове, а затем произносит: