Он раскладывает бумаги передо мной, как карты. Почти ласково.

— Вот соглашение: ты отказываешься от доли в квартире.

— Какой доли? Это наша квартира.

Он смотрит на меня с жалостью. С настоящей жалостью, от которой хочется выть.

— Мамина, Инусь. Четыре года уже.

Я молчу. Восемь лет ипотеки. Две смены. Уколы по ночам на другом конце города. Мамина.

— А на ней ты женишься? — спрашиваю я. Сама не знаю зачем.

Серёжа смеётся, коротко и искренне.

— Зачем? Чтобы она потом у меня полквартиры отсудила? Нет, Инусь. Второй раз я не дурак.

Второй раз. Первым дураком он, значит, был со мной.

— Дальше. — Он перекладывает лист. — Это расписка, что деньги за дачу ты получила и претензий не имеешь. Это заявление о переводе в новый корпус — лучше подпиши сама, по собственному желанию, так красивее будет. А тут вообще ерунда, формальность.

Последний лист тоненький, лежит в самом низу. Серёжа на него даже не смотрит. Только постукивает по нему пальцем, пока говорит.

— Подпиши, Инна. И живи спокойно. Я ж тебя не выгоняю. Мать моя тебя любит, будешь при ней.

— А если не подпишу?

Он откидывается на стуле. Голос у него не меняется, всё такой же мягкий.

— Тогда я скажу Никите, что ты всё знала. Что ты десять лет знала и молчала за ипотеку. Он тебе не поверит, Инна. Он у меня работает.

— Я не знала.

— А резинку в машине помнишь? С блёстками. Восемь лет назад. Ты спросила, я ответил — и всё, больше ни слова. Никита сзади сидел, он помнит. — Серёжа улыбается. — Ты знала, Инусь. Просто тебе было удобно не знать.

И самое страшное — в этом есть кусочек правды. Я спросила один раз. И больше не спрашивала. Мой сын это помнит.

— Я почитаю, — говорю я.

— Почитай. — Он встаёт и застёгивает куртку. — И к юристам не бегай, Инусь, только деньги потратишь. А у тебя их теперь не так много.

В дверях он оборачивается.

— До пятницы.

В понедельник у меня первая смена в новом корпусе. Я выхожу из второго автобуса, иду по незнакомому коридору, где ещё пахнет свежей краской, беру лоток со стерильными инструментами — и не могу его удержать. Руки дрожат так, что металл звенит о металл.

Кто-то забирает лоток у меня из рук. Наши пальцы на секунду соприкасаются, и я отдёргиваю свои, как от горячего.

Андрей Викторович ставит лоток на стол. Смотрит не на меня, а на листок с графиком, который приколот к стене.

— Ваш новый график подписан кадрами, — говорит он. — Без приказа главврача и без вашего согласия на перевод. Такое отменяется. Три ночи через одну у меня в отделении никто не работает.

Он молчит секунду, достаёт из кармана халата резиновый мячик и сжимает его в кулаке.

— Если захотите — зайдите. Двести четырнадцатый.

И уходит.

Я стою над лотком и смотрю на свои пальцы. В первый раз за эту неделю кто-то сказал мне не «потерпи» и не «не начинай». Кто-то сказал: такое отменяется.

Вечером я поднимаюсь на пятый этаж без лифта, к свекрови. Вера Павловна сидит в кресле, выставив вперёд больную ногу. Я делаю ей укол и вдруг замечаю: руки не дрожат. Впервые за неделю.

Пока я перевязываю ей стопу, она смотрит на меня сверху и говорит:

— Ты, Инночка, подпиши, что Серёжа даёт. Не позорься. Он мне сказал, ты совсем нервная стала. Так тебе тем более одной нельзя. Я тебя не обижу, будешь тут жить. Диван у меня хороший. А то Серёжа про дом престарелых что-то говорил, так я ему сразу: что ж мы, звери? При живой-то свекрови.

Я поднимаю глаза. Однушка. Пятый этаж. Диван под ковром с оленями. Вот она, моя роль, расписанная за меня. Не жена. Не мать жениха. Сиделка на диване в квартире, которая мне не принадлежит.

— Спасибо, Вера Павловна, — говорю я и аккуратно закрепляю бинт.

Дома я открываю шкаф и достаю бордовое платье. Вешаю его на дверцу, на самое видное место. Рядом, на столе, лежит их приглашение с капелькой моей крови на уголке.

Я двадцать восемь лет держала этот дом, десять из них — для чужой семьи. Хватит. На свадьбу сына я приду. В бордовом. И сяду за первый стол.

Никита приезжает в одиннадцатом часу.

— Мам, ты не спишь? Слушай… Папа сказал, ты бумаги не подписываешь.

— Я читаю, Никита.

— Мам, ну что там читать? — Он вздыхает. — Короче. Мы со Златой поговорили. Если ты в пятницу не подпишешь, тебя не будет в списке гостей. Там охрана на входе, всех пускают строго по списку.

Я не отвожу взгляд и спрашиваю прямо:

— Это отец так решил?

Никита молчит.

— Нет, мам, — говорит мой сын. — Это я так решил. Подпиши, и ты будешь приглашена на нашу свадьбу.

— Вот как? — Я поднимаю брови.

Рядом он кладёт распечатку. «Золотая осень». Круглосуточный уход за пожилыми. Фотография: старушки в креслах на веранде.

Мой сын подобрал мне дом престарелых. С фотографиями.