Одно меня цепляет. Вчера, пока Инна была на смене, я заехал и забрал коробки с антресоли. Папка с её именем была на месте, а доверенности в ней не оказалось. Ну и ладно. Это копия. Сама доверенность у меня, а запись — у Гусевой в реестре.

Главное — чтобы Инна подписала ту бумажку. Тонкую, последнюю. Тогда хоть сто юристов приводи.

Чтобы подписала, нужно дожать. И рычагов у меня три.

Первый — сын. Мать ради Никитки на всё пойдёт, свадьбу портить не станет. А сам Никитка у меня на участке инженером, ипотека на нём, квартира от меня. Куда он денется.

Второй — работа. Набираю Ткача прямо из-за стола, на громкой.

— Олег, привет. Помнишь, ты говорил: обращайся, если что? Вот обращаюсь. Инне моей график надо пожёстче. Ночи. И в новый корпус её, на Тутаевское.

Ткач мнётся, кашляет в трубку.

— Серёга, ну ты понимаешь… Бумаг я подписывать не буду, мне это ни к чему. Регине скажу — она сделает.

— Вот и договорились. В субботу баня за мной.

Третий — о нём я думаю с удовольствием. Восемь лет назад Инна нашла у меня в машине девчачью резинку для волос, с блёстками. Спросила. Я сказал — коллегу с дочкой подвозил. И она больше не спрашивала. Никита тогда сзади сидел, всё слышал. Вот это я ему и напомню: мать знала. Знала и молчала, потому что ей было удобно.

Почти правда. А почти правде верят лучше всего.

— Серёж. — Карина садится напротив. — Ты только оформи всё до свадьбы, ладно? Злате неудобно, когда её мать и мама Никиты за одним столом. Ты же видел, как она весь вечер сидела. С таким лицом.

— Её посадили отдельно, Злата уже разослала схему.

— Вот и хорошо. — Она смотрит на меня и вдруг перестаёт улыбаться. — Серёж, мне сорок скоро. Я второй раз с нуля не начну. Мне деньги за квартиру нужны до Нового года.

Меня торопят. Мне это не нравится. Но я киваю.

Почему-то вспоминается, как Инна восемнадцать лет назад сдавала кровь. Платно, на станции переливания, чтобы хватило на новую плиту. Пришла потом бледная, с пластырем на сгибе локтя, и смеётся: «Зато будем жить с духовкой». Я тогда обнял её и сказал: «Ты у меня одна».

Ну сказал. Все так говорят.

— А если она не подпишет? — спрашивает Карина.

Я допиваю кофе.

— Подпишет. Она двадцать восемь лет всё подписывает, не читая.

До свадьбы месяц. Она потерпит, она всегда терпит. А потом сама соберёт сумку — и я даже не буду выглядеть виноватым.

Глава 5

Инна

— Указание сверху, голубушка, — говорит Регина Альбертовна и не смотрит мне в глаза.

Она крутит на пальце кольцо и пододвигает ко мне по столу новый график. Ночные смены, три через одну. И внизу приписка: с понедельника — перевод в новый корпус реабилитации, на Тутаевское шоссе.

Пятьдесят минут на двух автобусах. Ночью.

— Регина Альбертовна, я двенадцать лет в этом процедурном. Кто так решил?

— Голубушка, вы ж понимаете… — Она разводит руками, и кольцо наконец замирает. — Не я.

— Тогда покажите приказ. С подписью главврача.

— Приказ будет. — Регина Альбертовна поджимает губы бантиком. — Потом. Вы же не маленькая, Инна Сергеевна, сами всё понимаете. Работайте спокойно и не усложняйте.

Ксюша, когда узнаёт, плачет за нас обеих. Я вообще не плачу. Я раскладываю на завтра стерильные наборы, пересчитываю ампулы и подписываю журнал. Люба-санитарка гремит ведром на весь коридор:

— Начальница, так это ж корпус твоего! Он его строил!

Я знаю, Люба. Теперь знаю.

В обед звонит свекровь.

— Инночка, мне с сегодняшнего дня уколы каждый день и перевязки. Серёжа сказал, ты будешь ходить, ты же медик. Вечером приходи, я одна.

Она кладёт трубку раньше, чем я успеваю ответить. Ей и не нужен мой ответ. За меня уже ответили.

Вечером у моей двери стоит Тамара Ильинична с плотным белым конвертом.

— Сергевна, вам тут красоту привезли! Курьер звонил-звонил, я и взяла.

Конверт тяжёлый, с золотым тиснением. Я вскрываю его прямо на площадке. Плотная бумага режет палец — я сначала вижу кровь на белом уголке, а потом уже чувствую боль.

«Дорогие гости! Приглашаем вас разделить радость… Вас приглашают родители молодых — Сергей и Карина».

Сергей и Карина. Как одна семья. Моего имени там нет.

— Батюшки, — шепчет Тамара Ильинична у меня за плечом. Шёпот у неё учительский, на весь подъезд.

Я закрываю за собой дверь и звоню сыну.

— Никита, в приглашении нет моего имени.

— Мам, ну неудобно же три имени печатать, — говорит он так, будто объясняет очевидное. — Ты всё равно будешь. Не начинай, а?

— Никита…

— Мам, папа говорит, ты к юристу собралась, — перебивает он, и голос у него становится холодным, чужим. — Ты что, на отца в суд подашь? Перед моей свадьбой? Ты вообще обо мне подумала?

Обо мне. Двадцать семь лет я думаю только о нём. А к юристу я ещё даже не ходила — значит, Серёжа просто решил ударить первым.

В девять приходит Серёжа. Открывает своим ключом, проходит на кухню, кладёт на стол синюю папку.

— Садись, Инусь. Поговорим спокойно, по-взрослому.