По доверенности. Той самой, которую я подписала в больничной палате с температурой под тридцать девять. Которая лежит дома, в кармане моего халата, сложенная вдвое.

Я кладу руку на штакетник. Мы с мамой красили его в зелёный каждую весну. Теперь он коричневый. Краска свежая и липнет к пальцам.

Я набираю сына.

— Никита. Вы продали бабушкину дачу.

— Мам… — Он вздыхает в трубку. — Папа сказал, ты в курсе. Ну ты там пять лет не была, что ей стоять? А нам взнос нужен был.

— Это мамина дача. Твоей бабушки.

— Мам, бабушки три года нет. А нам жить где-то надо. — Он молчит секунду. — И это… Злата говорит, ты платье купила? Только не бордовое, ладно? У папиной будущей жены бордовое. Неудобно получится, найди себе другое платье.

— Никита, — говорю я. — Меня посадили у колонны. Рядом с кухней.

Он хмыкает, будто я пожаловалась на сквозняк.

— Мам, ну это же просто стол. Ты что, из-за стола будешь всё портить?

Глава 4

Сергей

— Пап, мать ночью на дачу ездила, — говорит Никита в трубку. — В «Рябинку». Там уже всё знает.

Я ставлю чашку на стол и понимаю: тянуть больше нельзя.

— Понял, сын. Разберусь.

Утро у Карины всегда тихое. Кухня с островом, которую я сам ставил три года назад, — столешница из камня, подсветка под шкафами, всё по уму. Карина в шёлковом халате варит кофе и напевает. Злата ещё спит, ей в салон к одиннадцати.

Мне нравится, что у Карины взрослая дочь. Ни пелёнок, ни соплей, ни родительских собраний. Женщина для себя. Тридцать девять, а выглядит на тридцать — я такое ценю.

— Что-то случилось? — Карина ставит передо мной чашку и кладёт руку мне на шею.

И я ловлю себя на странном: жду запаха антисептика. Двадцать восемь лет от рук Инны пахло больницей — хлоркой, спиртом, перчатками. Я ворчал, говорил, что дома можно было бы и мыться получше. А сейчас пахнет ванилью, и мне от этого почему-то неприятно. Впервые за десять лет.

Я убираю её руку и целую в ладонь, чтобы не обиделась.

В коридоре шлёпают босые ноги. Злата заглядывает на кухню, сонная, в огромной футболке.

— Дядь Серёж, доброе утро! Ты мне на фотографа скинешь? Там предоплата до пятницы, мам сказала, ты в курсе.

— Скину, — говорю я. — Иди досыпай, невеста.

Она чмокает меня в щёку и уходит. Хорошая девчонка. Я её с двенадцати лет растил, считай, второй ребёнок.

— Инна про дачу узнала, — говорю я Карине.

— И что теперь?

— Ничего. Всё по плану.

Я никогда не говорил, что Инна плохая. Инна хорошая. Но она не женщина, она медсестра. Двадцать восемь лет по сменам, вечно уставшая, вечно в этих своих бахилах, с синяками под глазами. Приходишь домой, а она спит сидя. С ней не жизнь, а дежурство.

Почему я десять лет не уходил? А куда уходить? Квартира в ипотеке, Никитка в школе, мать болела. Да и Инна держала дом. С ней было удобно: накормлено, постирано, мать по врачам отвезена. Я никому не врал. Я просто не рассказывал.

Никитка сам нас увидел, два года назад, у автоцентра. Стоял и смотрел, как я Карину из машины высаживаю. Я тогда с ним по-мужски поговорил: мать пожалей, она не переживёт, я сам скажу, когда время придёт. А чтоб привык — позвал на Каринин день рождения. Он там на Злату и запал. Ну и отлично. Всё в семье.

И в ресторан я пришёл с Кариной под руку не просто так. Так и говорить долго не надо: вошёл, сказал одну фразу — и всё понятно. А при людях Инна не кричит. Двадцать восемь лет при людях не кричит. Я на это и рассчитывал.

Разводиться я первым не буду. Зачем мне суды, раздел, адвокаты? Пусть Инна сама уйдёт, по-человечески. Напишет отказ от доли, и разойдёмся без грязи.

Тем более что делить там нечего. Квартиру я переписал на маму четыре года назад — в тот же месяц, как ипотеку закрыли. Банк обременение снял, и я сразу к Гусевой. Алла Семёновна мне была должна за ремонт офиса, так что согласие супруги она оформила без лишних вопросов. Приехала к нам домой, пока Инна была на смене, а Карина ей чай наливала на нашей кухне, как хозяйка. Смешно было. Инна ни сном ни духом. Она в бумагах как слепая: подсунь — подпишет, ей лишь бы не спорить.

Дачу я продал по её доверенности. А что ей та дача? Пять лет туда не ездила, крыша течёт, забор валится. А сыну взнос нужен.

После свадьбы продам трёшку. Мать подпишет, что скажу. Никите ипотеку закроем, Карине на дом останется. А Инну — к матери, в Брагино. Однушка, пятый этаж без лифта. Мать всё равно одна не справляется, ей уколы каждый день, перевязки.

Пусть ходит. Она это умеет. А я своё уже отработал.

Карина, правда, предлагает проще. Скинула мне на днях ссылку: пансионат «Золотая осень» под Карабихой, «круглосуточный уход за пожилыми». «Серёж, а что? Ей там даже понравится, она же любит с больными возиться». Я посмеялся. Но ссылку сохранил и Никитке переслал — пусть видит, что мать не на улицу идёт.