Два года назад я лежала в больнице с пневмонией. Одиннадцать дней. Четырнадцатого ноября меня выписали, и я позвонила Серёже, чтобы он меня забрал. «Не могу, Инусь, объект сдаём, вызови такси». Я сорок минут стояла у приёмного покоя с пакетом вещей, в куртке поверх больничной слабости, и ждала машину.

В 14:12 мой муж покупал билеты в аквапарк.

Во рту появляется вкус железа. Я прикусила губу и даже не заметила. Капля крови падает на выписку из банка, прямо на строчку «Карине Р.», и расплывается. Я смотрю на это пятно и не вытираю.

На дне коробки лежит прозрачная папка. На ней его почерком написано: «Инна».

Внутри — моя выписка из больницы и копия генеральной доверенности на его имя. Нотариус тогда приезжала прямо ко мне в палату. «Инусь, это чтобы я коммуналку мог платить и с твоей картой разбираться, мало ли что». Я подписала с температурой под тридцать девять. А что такого — муж.

Зачем он хранит это в отдельной папке, с моим именем, я пока не думаю. Я вообще в эту ночь не думаю. Только считаю.

Доверенность и чек из аквапарка я складываю вдвое и убираю в карман халата.

В 6:40 звонит свекровь.

— Инночка, — Вера Павловна никогда не здоровается, сразу начинает. — Серёжа мне всё рассказал. Ну что ты хочешь? Он мужчина видный, при должности. Ты бы за собой следила, а не по чужим квартирам с уколами бегала.

Восемь лет я вожу её по врачам. Записываю, сижу в очередях, колю, перевязываю. И она узнала раньше меня. Он позвонил матери прежде, чем жене.

— У меня вызов, Вера Павловна, — говорю я и кладу трубку.

В 7:30 у меня действительно вызов. Эмма Гавриловна, восемьдесят без одного, судья в отставке, курс уколов по вторникам и пятницам. Я не отменяю. Мне нужно, чтобы руки были заняты чем-то правильным.

Эмма Гавриловна встречает меня в халате с жемчугом на шее, как всегда. Смотрит на мою губу, потом в глаза, и ничего не спрашивает. Только когда я набираю шприц, говорит, глядя в окно:

— Ко мне, сестричка, плакать ходят только по делу. Если будет по делу — я ещё помню, где лежит Гражданский кодекс.

Я отшучиваюсь. Но запоминаю.

Серёжа приезжает в девять, со своим ключом. В руках пакет из моей любимой пекарни: круассаны с миндалём.

— Инусь, привет. Я за вещами. — Он ставит пакет на стол прямо на мои стопки. — Ты поешь, ты ж с ночи, наверное, не ела.

Он ходит по квартире и складывает в сумку рубашки, бритву, зимнюю куртку. Насвистывает. Из спальни кричит, как о погоде:

— Насчёт квартиры, ты подумай пока. После свадьбы будем продавать, у меня риелтор знакомый есть. Никите ипотеку закрывать надо.

— Это мой дом, Серёжа.

— Инусь, ну какой твой? — Он выглядывает из спальни со стопкой футболок. — Наш. Был наш.

— А я куда, Серёжа?

— К маме, куда ещё. — Он заталкивает футболки в сумку. — Не хочешь к маме — сейчас дома престарелых хорошие есть. С питанием, с медсёстрами. Будешь там своя среди своих.

Он смеётся. Он правда считает, что пошутил.

Мне пятьдесят лет.

Потом он заходит на кухню, видит коробки на полу и на секунду меняется в лице.

— Это ты зачем достала?

— Порядок навожу.

— Не трогай мои коробки, Инна, — он говорит это спокойно, но смотрит на меня уже по-другому, внимательно. — Там рабочие документы.

Он выносит сумки на площадку. Я придерживаю дверь — по привычке, двадцать восемь лет я придерживаю ему дверь. Соседка, Тамара Ильинична, моет площадку и опирается на швабру.

— Сергевна, а ваш что, с вещами? — громким учительским голосом спрашивает она. — У вас прямо одно за другим. То вон года четыре назад нотариус к вам на дом приезжала. Вы же на смене были, а мне дверь какая-то ваша родственница открыла, я ещё не разглядела толком.

У меня нет никакой родственницы. Но я киваю, не слыша. Я смотрю, как мой муж вызывает лифт.

Он возвращается за последней сумкой. И тогда я кладу на тумбочку в прихожей чек из Казани.

— Четырнадцатое ноября, — говорю я. — Меня в этот день выписали. Я стояла у приёмного сорок минут.

Серёжа смотрит на чек долго, без всякого испуга. Потом вздыхает, как вздыхают над капризным ребёнком.

— Ну было. Злате двадцать один исполнялся, мы ей давно обещали. Инна, ну ты же медик. Сама доехала, не маленькая.

— Я восемь лет платила ипотеку, — говорю я. — В две смены. Уколы по ночам.

Он застёгивает сумку и поднимает её на плечо.

— Ну так ты в ней и жила, Инна. Считай, за съём платила.

Глава 3

Инна

Меня сажают за седьмой стол. У колонны, рядом с выходом на кухню.

Схема рассадки приходит, когда я ставлю катетер. Телефон вибрирует в кармане халата, но я не смотрю: передо мной Римма Петровна, восемьдесят два года, вены как ниточки, её сегодня уже дважды кололи в приёмном и оба раза мимо. Я затягиваю жгут, глажу ей сгиб локтя, пока вена не проступает голубоватой тенью.

— Сейчас будет немножко неприятно, — говорю я. — Потерпите, Римма Петровна. Раз — и всё.

Раз — и всё. С первой попытки. Римма Петровна выдыхает и гладит меня по руке сухими пальцами.

— Это вы ставили?