Я беру хлебную корзинку. И не могу её поставить. Держу перед собой, как лоток с инструментами, а пальцы не разжимаются. Секунда, две, пять. Пожилой официант молча подходит, осторожно забирает корзинку из моих рук и сам ставит её перед Кариной.

Я доедаю. Всё, что в тарелке, до последнего кусочка. Потому что за этим столом сидит мой сын. И если я сейчас встану и уйду, он запомнит именно это: мама устроила сцену. Мама испортила вечер.

Когда мы выходим, тот же официант с седыми усами снимает пальто с вешалки и подаёт его сначала мне. Потом уже Карине. Это единственный человек за весь вечер, который меня заметил.

На парковке совсем темно, с Волги тянет сырым ветром. Меня трясёт так, что я с трудом открываю сумку.

— Мам!

Никита догоняет меня у шлагбаума. Он без куртки, ёжится и прячет руки в карманы, как в детстве, когда приносил из школы двойку.

— Мам, — говорит он, глядя куда-то мне за плечо. — Ты только до свадьбы потерпи, ладно? Папа квартиру нам дарит, у Златы и так мать нервная.

— Никита. — Я наконец нахожу голос. — Он десять лет…

— Я знаю, мам. — Он морщится, будто я заставляю его повторять очевидное. — Два года уже знаю. Помнишь, папа со мной на рыбалку ездил? Это я тебе говорил, что он со мной. Ну а что мне было делать? Он попросил.

Рыбалка. Каждые вторые выходные, с мая по октябрь. Я вставала в пять утра и собирала им сумку: бутерброды с котлетой, варёные яйца, термос с чаем, мазь от комаров. Никита заезжал за отцом на рассвете, целовал меня в щёку на пороге и говорил: «Мам, не жди к ужину, мы до темноты».

— Ты же видел, — говорю я. — Каждые выходные видел, как я вам бутерброды собираю.

Он пожимает плечами.

— Ну и что? Мы их ели. Мам, это просто бутерброды.

За спиной хлопает дверь ресторана. Серёжа выходит на крыльцо, на ходу застёгивая куртку, и спускается к нам. Спокойный, сытый, довольный вечером.

— Никит, иди, тебя Злата ищет, — говорит он сыну и поворачивается ко мне. — Инна, давай без истерик. До свадьбы живём как жили, детей не трогаем. А после спокойно решим с квартирой.

— С какой квартирой?

— С нашей. — Он даже удивляется моему вопросу. — Ну зачем тебе одной трёшка?

Я смотрю на сына. Снизу вверх: он давно меня перерос. И, как все двадцать семь лет, жду, что он сейчас скажет что-то своё. Не отцовское.

Никита уже идёт к крыльцу. Оборачивается на полпути и говорит легко, будто обсуждает, кто заберёт торт:

— Мам, ну правда. Бабушке всё равно уход нужен, переедешь к ней. Ты же медик. Тебе там даже удобнее будет. Или в дом престарелых… А что такого? Там хороший уход!

Глава 2

Инна

Сапоги для Карины стоили восемь тысяч четыреста.

Чек лежит в коробке из-под Серёжиных зимних ботинок, между квитанцией за бетон и талоном техосмотра. Дата — десять лет назад, ноябрь. В ту зиму я ходила на смены в старых сапогах и каждую неделю подклеивала на них подошву, потому что «Инусь, сейчас не до этого, объект не закрыли».

Серёжа домой не приехал. Я вернулась из ресторана в пустую квартиру, сняла пальто, поставила чайник — и так и не налила. В половине первого ночи я встаю на табуретку и снимаю с антресоли все его коробки.

Мой муж — прораб до мозга костей. Он хранит каждый чек «для отчётности». Двадцать восемь лет я этим гордилась: аккуратный, не то что у других.

Теперь я раскладываю его аккуратность на кухонном столе.

Договор аренды квартиры на Пятёрке — на его имя, три года подряд. Квитанции за курсы английского для «Леоновой З.». Путёвки в детский лагерь «Звёздочка», три лета. График платежей по рассрочке за машину в автоцентре «Север». И его банковская карта, которая с прошлой зимы привязана к моему телефону, потому что я с неё плачу за коммуналку: каждое пятое число — перевод «Карине Р.». Каждое. Без пропусков.

«Звёздочка» — на Чёрном море, с бассейном. В то же самое лето наш Никита, семнадцатилетний, таскал кирпичи на отцовском объекте, потому что на море «денег нет, сын, пусть мужиком растёт». Я тогда сама уговаривала сына не обижаться на отца. Говорила: папа старается.

Я раскладываю бумаги по годам, ровными стопками, как анализы по датам. Руки делают это сами. И каждую фотографирую на телефон. В процедурном так учат: что не записано, того не было. Даты его «вахт» и «объектов в области» совпадают с датами в чеках так точно, будто он вёл журнал.

Ипотеку мы закрывали восемь лет. Все восемь лет он говорил: «Я почти всё отдаю, Инусь, сама видишь, какие времена». А я работала в две смены и брала вызовы на дом — уколы, капельницы, перевязки. По ночам, после смены, на другой конец города.

Последним я нахожу чек из Казани. Аквапарк, три взрослых билета, четырнадцатое ноября, 14:12.