— Ты должна решить проблему, — говорит он. Голос ровный, деловой, как будто мы обсуждаем ремонт или страховку. — Сделай аборт. Мне не нужен от тебя ребёнок.

Я стою. Смотрю на него. Двадцать лет. Двадцать лет я знала его лицо. И только сейчас вижу его по-настоящему.

— Не нужен, — повторяю я. — Но это… твой ребёнок. Наш ребёнок…

— Не будет никакого нашего ребёнка, — отрезает он. — Ты старая. Ты не сможешь выносить. Не сможешь родить здорового ребёнка. Это опасно. Это… — он ищет слово, — это неудобно.

Неудобно… Ладно хоть не смешно.

— Всё уже решено, Даша. Я женюсь на Диане. У нас будет сын. У нас всё спланировано. Своей никчёмной, никому не нужной беременностью ты ничего не изменишь.

Никчёмная. Ненужная. И моя беременность и я сама. Слова бьют, словно плети.

— Кто сказал, что я хочу что-то изменить? — спрашиваю глухо.

— Вот именно! Не нужно даже пытаться. Мы разводимся. Я женюсь на Диане. А ты… — он делает паузу, — ты просто сделай аборт. Я оплачу. В хорошей клинике. Без боли. Ты даже не заметишь. Ничего не почувствуешь.

Я молчу.

— И не позорь меня, — добавляет он. — Пожалуйста. Ты вчера устроила сцену. Хватит.

Не позорь. Снова.

Смотрю на него. На его живот, который начал проступать после сорока пяти, на его руки, которые держат простыню, на его лицо, которое я целовала двадцать лет назад в коммуналке на Тульской, где из крана шла ржавая вода.

И понимаю, что не отдам. Ни дом. Ни деньги. Ни жизнь, которую я строила руками, ночами, сменами, кровью. Ради одной себя — может быть, и отдала бы. Плюнула, ушла, как вчера. Но теперь — нет. Теперь я не одна.

Одиннадцать недель. Сердцебиение есть.

— Нет, — говорю я.

Он моргает:

— Что?

— Нет, — повторяю я. — Я не буду делать аборт. — Я делаю шаг к нему, и он — впервые за двадцать лет — отступает. — Я этого ребёнка пятнадцать лет ждала.

Я ждала. Не мы. Он давно от меня ничего не ждал, как оказалось.

— Посмотрим как ты запоёшь, когда окажешься на улице. Без денег, без крыши над головой, без возможности нормально поесть. Посмотрим, как быстро раствориться твой материнский инстинкт. А теперь… убирайся отсюда.

— Это мой дом. Всё, что здесь есть, — моё. Я это заработала. Я это выстрадала. И ты, и твоя Диана, и её мать-врач — вы все ответите. За всё. За год лжи. За диагноз. За то, что вы сделали со мной.

— Даша, ты не понимаешь…

— Это ты не понимаешь, Тарас. — Я подхожу к окну и распахиваю его. Холодный воздух врывается в спальню, сдувая пыль с комода. — У меня теперь есть ради кого.

Я кладу руку на живот. Под ладонью — тепло. Одиннадцать недель. Сердце бьётся.

И я больше не боюсь.

Глава 6.

Даша.

Утро приходит серое, как старый больничный халат. Я просыпаюсь в ординаторской — на кушетке, укрытая чужим пальто. Пальто пахнет табаком и валидолом. Костров.

Он вчера до трёх ночи сидел со мной, пока я не уснула, потом ушёл на вызов и оставил своё пальто. На столе — бутерброд с маслом, стакан остывшего чая и записка: «Даш, не геройствуй. Поешь. К.»

Я сажусь. Голова тяжёлая, но не кружится. Внутри — тихо. Так тихо, как бывает только перед бурей. Я кладу руку на живот. Под ладонью — ничего не ощущается, но я знаю: там бьётся. Маленькое, самое дорогое сердечко.

Я встаю, умываюсь в ординаторской — холодная вода, жидкое мыло, бумажные полотенца. Смотрю в зеркало. Глаз уже не красный, но припухший. Лицо серое, губы сухие. Сорок два года. Неужели приговор?

Старуха. Списанная. — Вспоминаю и зажмуриваюсь.

Вчера они не дали мне возможности остаться дома. Я просто не смогла видеть их вдвоём.

Смеющихся, счастливых. С его рукой на её животе.

Отпиваю чай из стакана. Сладкий. Сажусь за стол, достаю телефон. Куча пропущенных. Тарас — три. Маша — ни одного. Свекровь — один звонок, в полночь. Лена-сестра Тараса — семь.

Я не перезваниваю никому. Допиваю чай и иду в диспетчерскую. Ленка-диспетчер смотрит на меня, как на привидение:

— Даш, ты чего не дома?

— Работать пришла.

— После вчерашнего?

— После вчерашнего — особенно.

Она не спорит. Просто кивает и отдаёт мне карту — вызов на Дмитровской, женщина, шестьдесят пять, боль в груди.

Я беру карту, надеваю куртку, выхожу на улицу. Морозный воздух бьёт в лицо, и я впервые за сутки делаю полный вдох.

Машина скорой — старая, жёлтая, с облупившейся краской на крыле. Сажусь на место рядом с водителем, Костров уже там, крутит баранку, молчит.

Он не спрашивает, что случилось. Он всё видел вчера, когда я упала в боксе, а потом как вернулась на станцию на ночь глядя. Он просто кивает мне — и мы едем.

Вызов отработан чисто. Женщина, гипертонический криз, я ставлю магнезию, мы забираем её в стационар.

По дороге она держит меня за руку и говорит: «Спасибо, дочка. Спасибо, что приехали». Я молчу.