Я захожу. Снимаю пальто. Накидываю халат поверх формы — и всё. Всё становится на свои места. Здесь я знаю, что делать. Здесь я — не калоша. Здесь я — человек, который умеет вытаскивать других с того света. Даже если себя вытащить не получается.

— Дашка? — ахает Ленка. — Ты чего тут? У тебя же свекровкин юбилей…

— Подмена не понадобилась, — говорю я. — Дай мне карту. Кто у нас в третьем боксе?

И иду. Потому что только здесь, в этом свете, среди чужой боли и чужой надежды, я снова могу дышать.

Глава 4.

Даша.

В третьем боксе — пожилой мужчина с гипертоническим кризом. Я беру тонометр, накладываю манжету, слушаю, записываю.

Всё привычно, отработано, тысячу раз. Но буквы плывут перед глазами. Я моргаю. Списываю на линзы, которых нет, на тушь, на этот проклятый глаз, который до сих пор жжёт.

— Даш, ты чего? — Ленка заглядывает в бокс. — Ты белая вся.

— Ничего. Устала.

Я выпрямляюсь — и мир наклоняется. Вправо, потом влево, как палуба. Я хватаюсь за край каталки, но пальцы не слушаются, соскальзывают. В ушах нарастает тонкий, комариный звон. Потом темнота — мягкая, плотная, без дна.

Прихожу в себя на кушетке в ординаторской. Потолок, лампа, чей-то халат на спинке стула. Надо мной — Ленка. Бледная, испуганная, держит меня за запястье, считает пульс.

— Даша. Даша, слышишь меня?

— Слышу. — Голос как из ваты. — Что это было?

— Ты упала. В обморок. Прямо в боксе. Хорошо, Костров рядом был, подхватил.

Я пытаюсь сесть. Голова кружится, но уже терпимо. Во рту сухо, как в пустыне.

— Стресс, — говорю я. — Переутомление. Ничего страшного. Я сейчас встану и пойду в бокс…

— Нет.

Ленка говорит это так твёрдо, что я замираю. Она смотрит на меня в упор, и в её глазах я вижу то, чего не видела раньше — какое-то застарелое, накопленное беспокойство.

— Ты не пойдёшь в бокс. Я сейчас отведу тебя на УЗИ.

— Лен, ты чего? Какое УЗИ? Я в порядке.

— Даша, — она садится рядом на кушетку, и голос её становится тише. — Я давно замечаю.

— Что ты замечаешь?

Она мнётся. Потом решается:

— Ты в столовой ничего не ешь. Тебя тошнит от кофе. Ты бледная третью неделю. И грудь… — она отводит глаза. — Я не слепая, Даш. Я медсестра. Я двадцать лет в приёмном. Я видела, как ты вчера в ординаторской заснула сидя, а утром сказала, что «просто прилегла».

Я слушаю и не понимаю. Тошнит от кофе — ну да, с желудком проблемы, я давно собиралась к гастроэнтерологу. Бледная — так осень, авитаминоз. Устаю — так мне сорок два, у меня смены, у меня… у меня климакс. Мне же поставили. Год назад.

— Лена, у меня климакс, — говорю я, и сама слышу, как неубедительно это звучит. — Я не могу быть беременной. Это исключено.

— Кто тебе это сказал?

— Врач. В клинике. Год назад.

Она молчит. Смотрит на меня. И в этой паузе что-то начинает шевелиться — где-то на дне, под рёбрами, в самом тёмном углу памяти.

— Даша. Сделай УЗИ. Просто сделай. Я тебя отведу. Никто не узнает.

Мне всё равно. Мне настолько всё равно, что я даже не спорю. Я встаю, иду за ней по коридору, ложусь на кушетку, холодный гель касается живота.

Смотрю в потолок и думаю о том, что сегодня потеряла всё разом: мужа, дочь, двадцать лет жизни. И ничего уже не может быть хуже.

Врач УЗИ — молоденькая, в очках, водит датчиком молча. Потом замирает. Потом смотрит на меня странно.

— Так. Плодное яйцо в полости матки. Сердцебиение есть. Срок… — она хмурится, считает. — Одиннадцать недель. Вы не знали?

— Это ошибка, — говорю я. — У меня климакс. Синдром истощения яичников. Мне год назад поставили. Я на гормонах.

Врач поднимает брови:

— У вас точно нет климакса. У вас беременность. Одиннадцать недель, — она щёлкает мышкой, — вот, видите? Сердце. Бьётся.

Я смотрю на экран. Мутное пятнышко. И в нём — точка. Маленькая, пульсирующая, живая. Бьётся.

Я не понимаю. Я не понимаю ничего. Одиннадцать недель. Год назад мне сказали, что я больше никогда не смогу стать мамой.

Год назад. В клинике женского здоровья. Куда меня отправила…

Куда меня отправила…

В голове что-то щёлкает. С грохотом, как замок, который открылся после долгих лет.

Год назад. Тот вызов. Задыхающаяся Диана. Я вытащила её.

Её мать — женщина с усталым лицом, врач, кажется, из платной клиники.

Она тогда так благодарила. Так горячо. Так искренне.

Потом они пришли к нам домой с тортом и цветами. Невзначай она спросила про детей, а я расчувствовалась и сказала как есть. Что никак не получается второго.

Она сказала: «Дашенька, вам обязательно нужно обследоваться. У меня есть знакомый врач, замечательный, в клинике женского здоровья. Я запишу вас. Бесплатно, по знакомству. Это очень хорошая клиника».

Я пошла. Я доверилась. Я год жила с этим диагнозом, с этой пустотой, с этим приговором. Я сдалась. Я перестала надеяться. Я для собственного мужа перестала быть женщиной.