Тарас открывает одну, блондинка — другую. В воздух взлетают шары. Сначала белые. Потом — голубые.

Зал ахает. Свекровь прижимает руки к груди. Слёзы. Смех. Крики «поздравляем».

— Мальчик! — говорит свекровь в микрофон. — Мальчик! Долгожданный внук!

И плачет. Сильней чем я сейчас.

Блондинка обнимает её. Тарас обнимает их обеих, что-то кричит, целует её в висок.

Счастливая картинка. Идеальная. Как из журнала.

А я сижу. В пальто, под которым медицинская форма. С глазом, который жжёт так, будто туда насыпали раскаленного песка. С линзами в кулаке. С этим дурацким смс в телефоне.

Не на своём месте.

«Солнышко любимое, все ждут только тебя».

Значит, всё-таки ждут. Только не меня.

Теперь не я любимое солнышко.

Давно не я…

Внутри что-то опускается. Сначала медленно. Со скрипом. А потом резко ухает в намозоленные ступни. Как лифт с оборванным тросом.

В груди тесно. Дышать нечем. Я хочу встать, но ноги — ватные. Хочу закричать, но голос пропал. Хочу заплакать, но слёз нет. Только глаз болит. Только сердце где-то в животе.

Глава 2.

Даша.

Я встаю. Медленно. Словно не человек, а тряпичная кукла. Стул жалостливо скрипит по паркету, и от этого звука за соседними столами оборачиваются. Лена хватает меня за локоть:

— Даша, не надо. Даша, прошу тебя.

Я вынимаю руку. Заторможенно. Аккуратно. И иду.

Зал плывёт. Мутные пятна лиц, блики на бокалах, белые скатерти — всё расплывается, потому что я без линз и потому что слёзы всё-таки пошли, но я их не вытираю. Пусть текут.

За спиной шёпот:

«Это же Даша… официальная жена… Господи, она что, не знала?..»

Я чувствую эти взгляды кожей. Липкие. Жалостливые. Как в приёмном покое, когда привозят безнадёжного и все уже понимают, а ты ещё делаешь массаж сердца.

Я узнаю её, когда до сцены остаётся шагов пять. Блондинка. Кукольное лицо, аккуратный носик, рука на животе — бережно, как на драгоценности. Я узнаю её.

Год назад. Ночь. Вызов на Соколиную. Приступ удушья, тяжёлый, астматический, почти статус. Девочка двадцать три года, синие губы, паника в глазах, мать в коридоре воет.

Я ставила ей гормоны, я держала её за руку, я говорила: «Дыши, маленькая, дыши, я здесь». Я вытащила её. Я вытащила.

Потом они пришли к нам домой. Она и её мать. С тортом. С цветами. Улыбались, благодарили. Я поила их чаем.

Тарас вышел, поздоровался, ушёл в кабинет. Она проводила его взглядом. Я не придала значения. Дура. Я тогда подумала — ну смотрит и смотрит, мало ли.

Когда? Когда она успела? Пока я была на смене? Пока я спасала других? Пока я на коленях стояла в церкви и просила ребёнка? Когда?!

Поднимаюсь по ступенькам. Ведущий смотрит на меня растерянно, опускает микрофон. Он не знает, кто я. В его программе меня нет.

В зале — тишина. Такая, что слышно, как звенят ложки на кухне.

Свекровь бледнеет. Делает шаг ко мне, но останавливается. В её глазах — не страх — досада.

— Что это значит? — говорю я. Голос чужой, сиплый. — Тарас. Что это всё значит?

Он оборачивается. И я вижу его лицо — не смущённое, не виноватое. Раздражённое. Как будто я ему мешаю. Как будто я — назойливый звонок в субботу утром.

— Ты зачем приехала? — спрашивает он. Громко, не стыдясь. — Тебя никто не приглашал. Я тебе говорил, чтобы ты не позорилась.

В зале кто-то ахает.

— Ты не говорил, что я не имею права сюда прийти, — голос звучит глухо. Как из-под воды.

Про смс не упоминаю. Ясно, что она была адресована не мне.

— Не говорил, — отвечает он, и голос его твердеет, наливается металлом. — Из вежливости. Потому что ты мать моей дочери. Всё. Точка. Неужели непонятно?

Я стою. Молчу.

— Ты думаешь, я должен всю жизнь… — он делает паузу, небрежно проводит рукой вдоль моей фигуры. Жест выходит почти оскорбительным, поверхностным. — Вот это вот терпеть? Ты списанная жена, Даша. Списанная. Ты сама знаешь. Климакс. Ты не можешь мне родить сына. Ты вообще ничего не можешь. Ты старуха. Ты на скорой за копейки ночами вкалываешь, как будто тебе двадцать. Кому это надо? Кому ты нужна?

Я слышу, как за столом справа вздыхает какая-то женщина. Слышу, как Лена за моей спиной шепчет: «Господи, Тарас, прекрати». Но он не прекращает.

— За двадцать лет ты ничего не добилась. Ничего. Я тебя тянул, тянул, а ты… — он кривится, как будто в рот попало что-то тухлое. — Ты меня позоришь всю жизнь. Всю жизнь, слышишь? С самого начала. Я мог бы давно… — он не договаривает, но взгляд его падает на блондинку, на её живот. И всё становится ясно без слов.

Блондинка смотрит на меня. И я вдруг вижу в её глазах не торжество, не насмешку. А что-то другое. Что-то похожее на… жалость? Или на страх? Она прижимает руку к животу чуть сильнее.