А сегодня её дочь стоит на сцене с моим мужем. С его сыном. Под сердцем.

Они всё рассчитали. Всё. Задолго до того, как Тарас перестал называть меня солнышком.

И я им в этом помогла. Сама. Своими руками. Ведь это я разрешила войти им в наш с Тарасом дом.

Ленка мягко касается моего плеча:

— Даша. Даша! Кто поставил тебе диагноз?

Я открываю рот. И не могу произнести ни слова. Только смотрю на экран. На эту точку. На своего малыша. Которого у меня не должно было быть. Которого у меня забрали — на бумаге, на словах, в чужом кабинете, за деньги моего мужа и за счёт жизни его любовницы.

— Даша. — Ленка заглядывает мне в лицо. — Скажи, кто.

Я сглатываю. Во рту горько. Где-то очень далеко — в ресторане, среди голубых шаров, среди чужих аплодисментов — всё ещё идёт чужой праздник. А у меня в животе бьётся сердце. Одиннадцать недель. Одиннадцать недель я не одна.

Я поворачиваю голову к Ленке. И говорю — тихо, ровно, почти спокойно:

— Мать его любовницы. Врач из клиники женского здоровья. Она записала меня на обследование. По знакомству. Бесплатно.

Ленка замирает. Потом закрывает рот рукой. Ей не надо объяснять, кого я подразумеваю под местоимением «его».

А я снова смотрю на экран. На маленькую точку. И думаю: за что бы я ни держалась в этой жизни — за мужа, за дом, за дочь, за работу, за свою доброту — всё рухнуло. Всё оказалось подделкой, декорацией, чужим сценарием.

Всё. Кроме этого.

Я кладу руку на живот. Гель холодный, липкий. Но под ладонью — тепло. Живое тепло.

И, впервые за сегодня, я делаю вдох. Полный. До конца.

Глава 5.

Даша.

Утро серое, мокрое, как и всё в этом городе в октябре. Я вхожу в дом тихо — ключ поворачивается почти беззвучно, я знаю в этом доме всё. Все замки, все скрипы, все половицы. Здесь я знаю каждый угол.

В прихожей темно. Пахнет чужими духами — сладкими, приторными, с ванилью. Я включаю свет. И вижу их.

Туфли. Красные, лаковые, на шпильке. Стоят криво, как будто их сбросили в спешке.

Я смотрю на них долго. Потом зачем-то поднимаю одну. Верчу в руках. Тридцать восьмой размер. Как у меня.

Не Машин — у дочки тридцать третий, ножка маленькая, как у балерины.

Моих домашних тапок нет.

Она ходит по моему дому в моих тапках. Спит в моей постели. С моим мужем.

Я ставлю туфлю на место. Аккуратно, как ставят чужие вещи на чужую полку. И иду наверх.

Наша спальня. Дверь приоткрыта, за ней — сопение, чужое дыхание, запах тела, не моего.

Я стою секунду. Две. Потом толкаю дверь, прохожу не собираясь делать это беззвучно и одним движением распахиваю тяжелые шторы, которые купила в прошлом году.

Свет заливает комнату — белый, холодный, безжалостный.

Диана щурится. Отворачивается к стене, натягивает одеяло на голову:

— Тарас, ну закрой… — капризно, сонно, как ребёнок.

Тарас вскакивает. Простыня соскальзывает, он хватает её, прикрывается, и я вижу его — растерянного, злого, с помятым лицом. Он открывает рот, но я успеваю первой.

— Вон, — говорю я. Тихо. Ровно. — Вон из моего дома.

Диана садится на кровати. Смотрит на меня, щурясь, ещё не проснувшись до конца. Потом узнаёт. И я вижу в её глазах страх — на секунду, короткую, как вспышка. Потом она берёт себя в руки и смотрит на Тараса. Как собака, которую ударили, — на хозяина.

Тарас наконец обретает голос:

— Ты что несёшь? — Он делает шаг ко мне, простыня едва держится. — Даша, ты с ума сошла? Что за сцены? Диана беременна. Ей нельзя волноваться.

— Я тоже беременна, — отвечаю спокойно.

Тишина. Такая, что слышно, как капает вода в ванной — он опять не до конца закрыл кран, сколько раз я говорила.

Тарас замирает. Диана замирает. Даже воздух в комнате замирает.

— Что? — говорит он наконец. — Ты… ты не можешь. У тебя климакс. Тебе сказали…

— Мне много чего говорили, — отвечаю я, бросая взгляд на замершую от паники Диану, — Одиннадцать недель. Сердцебиение есть. Хочешь — покажу заключение.

Он бледнеет. Реально бледнеет, я вижу, как кровь отливает от лица. Он смотрит на меня, потом на Диану, потом снова на меня.

И я вижу, как в его голове что-то лихорадочно считается, пересчитывается, складывается.

— Диана, — говорит он, не глядя на неё. — Выйди.

— Тарас…

— Выйди! — рявкает он так, что она вздрагивает.

Диана встаёт. Медленно, демонстративно. Красный корсет. Кружевное бельё. Чулки.

Она идёт к двери, виляя бёдрами, и я смотрю на неё и думаю: Год назад я держала её за руку и говорила «дыши, маленькая». А сейчас она проходит мимо меня в белье, и от неё пахнет теми же духами, что и в прихожей.

Девушка выходит. Дверь закрывается. Мы остаёмся вдвоём.

Тарас стоит, смотрит на меня, долго молчит.

А я вижу, как из него уходит первый шок, а на его место приходит что-то другое. Знакомое. Раздражение. Злость. Презрение. Всё то, что я слышала вчера на сцене.