Глава 1.

Аннотация:

— Ты думаешь, я должен всю жизнь… — муж делает паузу, небрежно проводит рукой вдоль моей фигуры. Жест выходит почти оскорбительным, поверхностным. — Вот это вот терпеть? Ты списанная жена, Даша. Списанная. Ты сама знаешь. Климакс. Ты не можешь мне родить сына. Ты вообще ничего не можешь. Ты старуха. Ты на скорой за копейки ночами вкалываешь, как будто тебе двадцать. Кому это надо? Кому ты нужна?

Муж назвал меня списанной старухой. Дочь назвала старой калошей. Они опозорили меня перед друзьями, знакомыми, свекровью. И даже перед его беременной любовницей, которой год назад я спасла жизнь.

Даша.

В такси пахнет ёлкой и чьим-то чужим одеколоном, а я всё смотрю на экран телефона, где светится это: «Солнышко любимое, все ждут только тебя».

Солнышко. Любимое.

Я перечитываю и не верю. Двадцать лет назад, в коммуналке на Тульской, где зимой из крана шла ржавая вода, а мы грели её в кастрюле, он будил меня этими словами.

«Вставай, солнышко любимое».

Тогда у нас не было ничего — ни денег, ни мебели, только надувной матрас на полу и вечная сырость в углах. И было всё. Абсолютно всё.

А потом… потом пошли годы, диагнозы, кабинеты. Бесплодие. Потом синдром истощения яичников. Потом — год назад — климакс.

И слово «солнышко» высохло где-то между этими строчками в карте. Тарас хотел сына. Он всегда хотел большую семью, шум, гам, футбол во дворе. А я смогла подарить только Машу. Одну. И всё.

Я подменяюсь на работе — чудом, уговорами, в долг. Смена у меня, но я звоню Ленке-диспетчеру, потом Кострову, потом ещё кому-то, и к семи уже мчусь через город, накрашенная наполовину, в форме под пальто.

Мне хочется сделать приятное. И мужу, и его маме в юбилей.

Свекровь — золотая женщина, правда. Она никогда не сказала мне ни слова упрёка.

Но и мамой называть не разрешила. «По имени-отчеству, Дашенька, так правильнее». Я не обижалась. Я вообще давно разучилась обижаться — некогда.

В такси решаю хоть глаза подкрасить. Открываю косметичку, достаю тушь, наклоняюсь к зеркальцу — и вдруг машина тормозит в пол.

Кисточка втыкается прямо в глаз. Резь, слёзы, тушь течёт по щекам, линза съезжает. Я снимаю её, вторую тоже — и остаюсь почти слепой.

Привет, мои минус восемь. Мир расплывается в мутные пятна.

Выхожу. Ресторан сияет огнями. Наверно, красиво. Но от них глазам ещё хуже.

Я иду на звук, на гул голосов, ищу свой столик глазами, но не нахожу. В свете софитов всё расплывается ещё сильней.

Сажусь за первый попавшийся — у входа.

— Даша? — ахает девушка, сидящая на соседнем стуле. — Господи, ты чего? Глаз?

Приглядываюсь, узнаю. Это Лена. Троюродная сестра Тараса. Многодетная, всегда усталая, всегда добрая.

— Тушь, — бормочу. — Ничего, сейчас пройдёт.

Она тянется салфеткой, вытирает мне щёку. А сама какая-то… странная. Кивает невпопад, смотрит куда-то в сторону сцены, бледнеет.

Я тоже смотрю в сторону сцены и нахожу взглядом спину Тараса.

Чёрный пиджак, который я утром гладила. Причёска, как всегда, волосок к волоску.

И я машинально поправляю свою. Хотя что там поправлять. Волосы собраны в тугой короткий хвост, чтобы не мешали на вызове.

Рядом с ним женщина. Блондинка. С высокой причёской и в платье с донельзя открытой спиной. Она склоняется и что-то шепчет ему в самое ухо.

— Лен, — говорю я, щурясь, — ты не видишь, с кем там Тарас? Вера, что ли, приехала?

Вера — его сестра из Питера. Молодая. И иногда чересчур экстравагантная.

Но Лена молчит. Мнётся. Отводит глаза.

— Лен?

— Давай водички, — вдруг говорит она. — Так пить хочется.

В этот же момент на сцену вызывают именинницу, и я отвлекаюсь.

Свекровь выплывает — как всегда, в шёлке, с укладкой, с улыбкой королевы. Ей семьдесят.

Она просит детей подняться.

Я порываюсь встать. Мне надо туда, к Тарасу, мы же вместе должны… Но Лена кладёт ладонь мне на руку. Мягко. Но не пускает.

А на сцену уже выходит Тарас. Под руку. С той блондинкой, что платье с открытой спиной.

И это не Вера…

И даже сквозь пелену в глазах я вижу — у неё живот. Округлый, аккуратный. Месяц пятый, не меньше.

Ведущий подносит микрофон:

— Тарас и его супруга хотят поздравить маму!

Супруга.

Я смотрю на Лену. Она опускает глаза. Снова смотрю на сцену. Блондинка смеётся — беззаботно, звонко, открыто как я когда-то. Давно.

— Мама, вы даже не представляете, какой у нас подарок! Мы сами ещё не знаем! — с восторгом произносит она.

Мама. Она называет её мамой. Мне позволено только по имени-отчеству. Всегда.

Выносят две большие, но как будто совсем лёгкие коробки.

Белые атласные ленты. В замершем воздухе — предвкушение.

Они переглядываются, улыбаются друг другу. Я не дышу.

Я знаю что будет дальше. Я раньше всех знаю.