Ее ноги дрожат, она снова сжимается. Проводя рукой вдоль позвоночника, я сжимаю ее шею и нависаю.

— Так ты это задумала?

Она поворачивает голову, карие глаза пылают.

— Лучше. — Ее рука скользит поверх моей на бедре. — Черт, Кэл.

Она раскачивается, каждая тугая волна выжимает меня. Жар вспыхивает внизу спины, яйца подтягиваются, я вбиваюсь в нее неровно, отчаянно.

С рыком я изливаюсь рваными толчками, каждая струя уходит глубже прежней.

— Черт, mo ghràdh. Всегда моя.

— Я твоя. Пока мой свет не погаснет.

Воздух вырывается из легких и не возвращается. Я поднимаю ее со стула, прижимаю к себе и шепчу:

— Пока мой свет не погаснет.

Я едва успеваю договорить последнее слово, как горло перехватывает.

Ее руки обвиваются сзади вокруг моей шеи. Я накрываю ее рот, когда она поворачивает голову. Морской ветер путается в ее волосах и бросает их мне на лицо. Она фыркает со смешком и откидывает пряди. Над нами мерцает ночное небо, лунный свет блестит на воде, и по небу чертит след падающая звезда.

— Время праздника? — шепчу я.

Кто знает, что Айрис для нас приготовила.

— Самое время, — выдыхает она.

Эви теперь нужны только танцевальные туфли и чертовы трусики.

Эпилог

Эви

Два года спустя . . .

Трудно поверить, что с нашего тихого маленького бракосочетания — с регистратором и семьей — прошло уже целых два года. На пляже, под бдительным взглядом маяка, мы с Кэлом сделали единственное обещание официальным. На закате, разумеется. А как иначе?

С тех пор «Жемчужина» преобразилась, а мы отправились в кругосветное путешествие. В стиле Кэла и Эви. Солнечные дни, ленивые утра и столько секса на лодке, сколько не уместится ни в одном самом откровенном романе.

И… сегодня мой день рождения. Тридцать.

Фу. Чувствую себя старой.

Боже, как же я благословенна. У скольких тридцатилетних есть работа мечты, возможность буквально обогнуть земной шар под парусом и мужчина, которого выбрало сердце? У меня есть. Я могу. И никогда не забуду, до какой степени мне повезло.

Без этого мужчины я бы до сих пор болталась где-то в серых тенях жизни, сотканной из страха. Или хуже.

А теперь каждое утро солнце пропитывает меня до костей на палубе. Я наблюдаю за лучшим мужчиной из всех, кого знала, в его стихии. Его улыбку — ту, что он дарит мне каждый вечер, когда солнце тонет в еще одном нашем морском дне, — я, уверена, унесу с собой в следующую жизнь.

Сидя на палубе в тихих водах, я печатаю свой новый роман — тот, который жила и хотела рассказать последние шесть месяцев. Снова что-то слишком близкое к дому. Придется менять имена. Может, назвать их Эмерсон и Айла. Слишком очевидно?

Я смеюсь сама над собой, когда Кэл поднимается по трапу, в руках — две кружки кофе.

— Спасибо, любовь моя. — Подставляю лицо солнцу, и поцелуй Кэла ложится мне на губы, теплая кружка скользит в ожидающие ладони.

— С днем рождения, малышка.

— Спасибо. — Я делаю глоток, взгляд уходит к сверкающим светло-голубым водам Тихого океана. Глотаю и морщусь. Кофе странный на вкус.

Кэл на мгновение исчезает под палубой и возвращается с большой коробкой в руках. Той самой, которую я считала запасом долгого хранения. Теперь она перевязана темно-синей лентой с огромным бантом. Он ставит коробку мне к ногам и опускается на скамью.

— Открывай.

— Что ты притащил из последнего порта ради моего дня рождения? Как ты умудряешься быть таким организованным, Кэллам Маккрири?

— Это особенное. Давай, открывай. — Он кивает на коробку.

Я соскальзываю со скамьи и сажусь рядом, развязываю ленту и отодвигаю ее. В прошлый раз в такой коробке были сотни бабочек. Но сейчас, под открытым небом, такого быть не может.

Я смотрю на Кэла. Его лицо освещает самая мягкая и красивая улыбка.

Поднимаю крышку и, когда из коробки ничего не взлетает, встаю на колени и заглядываю внутрь.

— Я подумал, раз тебе нравятся старые вещи, ты полюбишь и эту.

Я убираю сверху папиросную бумагу и бросаю ее на палубу. У меня отвисает челюсть, когда вижу винтажные клавиши. Бледно-голубой окрашенный металл.

— О, Кэл, — выдыхаю я.

Он встает и наклоняется, поднимая старую печатную машинку.

— Тяжелая зараза. — Предплечья напрягаются, пока он приседает и ставит машинку передо мной.

Я снова сажусь и провожу рукой по перламутровому корпусу, затем по черным клавишам. Хромированная каретка легко поддается, когда я пробую, и валик прокручивается.

— Вам двоим не нужно побыть наедине? — смеется Кэл и целует меня в макушку.

Я смотрю на него, все еще ошеломленная.

— Она прекрасна. Спасибо. Это слишком.

В животе все переворачивается, когда он наклоняется, поднимает мой подбородок, выравнивая наши взгляды.

— Для тебя, любовь моя, ничего никогда не будет слишком.

Я прикусываю нижнюю губу, прежде чем улыбка вырывается наружу.