— Позволь повторить вопрос, — говорит Энни, выходя в проход и направляясь к этому типу. Волосы распущены и струятся за спиной. Под моей толстовкой на ней золотое платье — величественная точка огня и блеска. И берцы. Великолепный, ослепительный ангел возмездия, сошедший со страниц мифа и готовый к бою. — Ты правда пришел на мероприятие независимого книжного магазина, где автор представляет глубоко личную кулинарную книгу, чтобы спросить, был ли он в сексуальной близости с пирогом?

Мужик начинает бормотать, пятясь назад с наполовину поднятым телефоном.

— Нет, я просто пошутил…

— О, слава богу, что ты всего лишь шутил, — сладко отзывается пожилая женщина рядом с Чарли, — потому что вон там есть чугунная сковорода, и я уже собиралась показать тебе, каково это.

— Я беру нож для масла, — объявляет Мэй.

— Давайте его карамелизуем, — заявляет моя сестра, и я удерживаюсь от объяснений, что человеческая плоть технически тоже подходит под реакцию Майяра.

Зал взрывается.

Тип что-то мямлит и поспешно уходит, под оглушительные аплодисменты и мамин крик:

— Это наш шеф, ты, зачерствевшая тефтелька!

Я все еще сижу на стуле, разинув рот, как рыба, когда Энни спокойная, собранная, сильная поворачивается к залу.

— Здравствуйте. Я Энни Ли. Я та, кто написал поваренную книгу этой неграмотной гориллы, — говорит она. — Потому что он писать ни черта не умеет.

Пауза. Книжный снова замирает.

Она смотрит на меня. Наши взгляды встречаются.

— Но идеальными мы быть не обязаны, — пожимает она плечами. — В остальном эта неграмотная горилла — самый смелый, умный и красивый создатель контента для взрослых, которого я знаю.

Я оглядываюсь, проверяя, не рай ли это на самом деле.

— Энни тоже не идеальна, — выдавливаю я. — Она считает, что коблер и пирог — одно и то же. В остальном она чертовски идеальна.

— Я горжусь этой книгой, — говорит она залу, но обращается ко мне. — И я горжусь им.

Я не понимаю, что встал, пока уже не иду к ней.

— Она не просто автор, — говорю я, с сиплым голосом. — Она причина, по которой мне вообще было что, черт возьми, сказать.

Кажется, владелец книжного что-то говорит в микрофон и выглядит так, будто сейчас расплачется, но я не уверен, потому что моя Энни Ли там, где ей и место. Дома. В моих объятиях.

— Слава Джибусу, — говорю я ей в волосы.

— Знаю, — отвечает она мне в грудь. — Давай закончим это вместе.

Аплодисменты. Вспышки камер. Кто-то кричит:

— ПОЦЕЛУЙТЕСЬ!

Мы игнорируем. Пока что.

Она отстраняется и улыбается мне — маленькой, личной улыбкой. Я беру ее за руку, провожу большим пальцем по татуировкам на костяшках, любовь и немного хаоса, и веду ее обратно к стулу, который уже стоит рядом с моим.

— Мы ответим еще на несколько вопросов, — говорю я, и на этот раз я совсем не нервничаю.

В подсобке книжного пахнет картоном, старыми бумажными изданиями и надеждой. В углу кособоко стоит складной стул рядом с пластиковым ящиком, набитым значками и закладками с надписью «Мерч местных авторов». На стене выцветший постер очень известного автора фэнтези, у которого маркером пририсованы усы.

Я хожу взад-вперед, как псих.

Как только дверь тихо щелкает, я замираю.

Я не оборачиваюсь сразу, но чувствую ее за спиной. Ее тепло. Ее дыхание. Тишину чего-то хрупкого и живого между нами. Я кладу руки на спинку складного стула и закрываю глаза. Всего на секунду.

— Я, эм… спасибо, — говорю я, с пересохшим горлом. — За то, что ты сказала. Там.

— Ты очень быстро побледнел. Становился одного цвета с хлебом, — отвечает она, и я слышу улыбку в ее голосе.

Я оборачиваюсь.

Вот она, черт возьми.

То же золотое платье. Тот же рот, который я узнаю в толпе из сотни человек. Те же руки, которые переписали мою историю и сделали ее такой, за которую я могу стоять. Татуировки на ее пальцах выглядывают из-под рукавов моей толстовки. Лицо — мягкое, нежное, сияющее. Самый ласковый таран, которого я когда-либо любил.

Мы сталкиваемся друг с другом, даже не обсуждая это. Она обвивает меня, как маленькая чертова коала, а я зарываюсь лицом в ее волосы и впервые за много дней выдыхаю.

— Боже, я по тебе скучал, — говорю я.

— Очень, — соглашается она, и ее маленькое тело дрожит.

Я беру ее голову в ладони, переплетаю пальцы с шелком ее волос, приподнимаю ее лицо, чтобы посмотреть на меня.

— Прости меня, — говорю я и мягко целую ее в губы.

— Я знаю, — тихо отвечает она.

— Я облажался.

— Да.

— Боже, мне столько всего хочется тебе сказать, — продолжаю я. — В тот день я принял одно плохое решение. Маленькое. Я промолчал, когда должен был сказать. Я не остановил это.

Она моргает медленно, осторожно.

— И ты считаешь, что это мелочь?

— Нет, — признаю я. — Я лишь о том, что момент был короткий. Даже не четверть часа. Но боль, которую он причинил тебе — нам — была… огромной. И это было страшно. Как один промах, одна секунда страха может сломать что-то такое.

Когда она выдыхает, кажется, этот воздух застрял у нее в груди на недели.

— Ты не сломал это.

— Мне казалось, что сломал, — говорю я. — И я заслужил это ощущение. Я не прикрыл тебе спину, когда это было важно.