Клео родилась через девять месяцев после этого.

Думай о детях, напоминаю я себе, прежде чем в голове снова прокручивается ночь, когда была зачата Клео. Но черт возьми.

Наконец мы добираемся до измученного мороженщика. Наша младшая тем временем задает ритм боевого кричалочного хора: «Спираль с посыпкой». Энни становится рядом и включает свое обаяние, начиная переговоры о скидке на двадцать рожков. Я встаю за ее спиной и упираюсь большими пальцами в основание позвоночника, ровно там, где у нее болит. Она тает у меня в руках.

Через три месяца наш таунхаус в Форт-Грине, купленный год назад, будет полон четырех девочек. Моих девочек. Четырех величественных, пугающих, чудесных ангелов ярости.

Жизнь — это растянутые резинки для волос, бананы на полу, очищенные полностью и надкушенные один раз, большие чувства и почти полное отсутствие сна.

Мы никогда не были счастливее.

— Папа, — спрашивает Клео, когда мы отходим в сторону. — А как делают мороженое в фургоне? Там есть морозилка?

— Ага, там есть морозилка, но главный фокус не просто в холоде. Важно, как ты замораживаешь, — я наклоняюсь и ворую кусочек из ее рожка. — Его нужно все время двигать. Смешивают сливки, сахар и вкусы, потом охлаждают и одновременно крутят, чтобы оно замерзало гладко, а не превращалось в один большой кусок льда. Поэтому получается мягкое, кремовое мороженое, а не глыба замороженного молока.

— Как мы делали дома, Клео, помнишь? — говорит Энни, но смотрит при этом на меня. Глаза искрятся, она медленно облизывает рожок так, что это слишком напоминает прошлую ночь. В нашей кровати. После того как девочки уснули. Пока я сидел у нее на лице.

Думай о детях, беззвучно говорю я ей, щипая за зад.

— Точно, — поддакивает Стелла, которая каким-то образом уже без второго ботинка. И без носка. — Папа тряс пакет, когда мы делали мороженое.

— Наше мороженое было вкуснее, — заявляет Клео.

— Потому что оно было сделано с любовью, — тут же сообщаю я.

Три пары глаз синхронно закатываются. Ну, две. Стелла еще не освоила этот прием, так что она просто смотрит в небо.

— Эй, — изображаю я обиду, хотя на самом деле привык к такой реакции. — Я просто очень вас всех люблю. Еда вкуснее, когда мы делаем ее вместе.

Энни, которая прикрывает мне спину последние семь или восемь лет, смотря считать ли тот год Шефа, снова вступает в игру.

— Папа прав, — говорит она дочерям. — Вспомните курицу пармиджана, которую мы вчера готовили вместе. Это была самая вкусная курица пармиджана в моей жизни.

Я думаю о катастрофе из муки и яиц, забившихся в щели кухонных ящиков и в наши волосы, и о наших одинаковых улыбках.

— Мама всегда права.

— Ни мама, ни папа не всегда правы, — напоминает Энни. — И иногда ошибаться — нормально.

Стелла карабкается обратно ко мне на плечи с рожком в руке, заливая мои шорты, рубашку и шею шоколадно-ванильной спиралью.

— Мы можем дома еще сделать мороженое в пакетах? — спрашивает она. — У меня все закончилось.

Я вытираю липкую кляксу с руки.

— Конечно.

И вдруг наступает момент звенящей тишины, натянутой, как струна.

Энни и Клео смотрят друг на друга. Между ними пробегает общее понимание. Я вижу, как их тела наполняются знакомым бешеным возбуждением.

О, черт.

Энни кивает дочери с ухмылкой, а я внутренне готовлюсь к…

— Афтепати у нас дома, — объявляет она команде. — Мы живем буквально за углом.

— Мы сделаем лучшее мороженое в твоей грузовой жизни, — орет Клео.

Теперь очередь Стеллы и моя. Мы смотрим друг на друга, широко распахнув глаза.

— Ты думаешь о том же, о чем и я? — спрашиваю я.

— Ага, — кивает она так энергично, будто сейчас взлетит.

— Пакеты, — начинаю я перечислять, загибая пальцы, а Стелла продолжает кивать. — Лед. Надо зайти в бодегу за льдом. Сливки, сахар… хотя сахара у нас вроде хватает. Бумажные полотенца для беспорядка. Может, какие-то снеки, сок. Стаканы. У нас хватает стаканов? Надо еще взять. Ну и уже почти полдень. Давай сразу сделаем обед, да? Я позвоню в Russo’s, спрошу, смогут ли они быстро сделать нам кучу сэндвичей. Что еще? Ты что хотела сказать? — смотрю я на нее.

— А, — говорит она. — Я хотела сказать, что потеряла ботинок.

— Ботинки, — подтверждаю я. — Нам нужны ботинки. — Подхватываю ее и снова усаживаю себе на плечи. Стоп, когда она успела слезть на землю? — Пока так сойдет. Нам пора. Детка? Любимая? — кричу я назад, направляясь к другому краю парка. — Мы побежим вперед. Встретимся дома.

— Да, шеф, — орет в ответ Энни, потому что ее сейчас облепили пятнадцать ликующих пятилеток и их похмельные родители. Утренняя воскресная тренировка — то еще испытание. — Я все сделаю. Спасибо, мои хорошие. Люблю вас.

— Ты можешь найти мои ботинки? — надрывается Стелла.

— Уже нашла, — кричит Энни.

— А у меня твой носок, Стелл, — добавляет Клео.