Я не идиот. Прекрасно понимаю, зачем меня сюда отправили, и это почти никак не связано с тем, что маме позарез понадобились еще три мотка какой-то совершенно определенной пряжи. Все потому, что полгода назад я совершил ошибку и задал уточняющий вопрос, когда она упомянула, что Фрея вернулась в город.

Я просто удивился, вот и все. Я был уверен, что после ее отъезда больше никогда ее не увижу. Все остальное я давным-давно запихнул куда подальше.

Ага. Продолжай себе это рассказывать.

Через одиннадцать минут я убираю телефон в карман и уже разворачиваюсь к улице, настолько вымотанный, что почти физически чувствую щекой подушку, когда краем глаза замечаю вспышку зеленого. Фрея торопится в мою сторону, разговаривая по телефону, потом завершает звонок и убирает его в карман. Она меня не замечает и вообще не понимает, что я ее жду, пока я не выхожу из ниши на тротуар и не выпрямляюсь во весь рост.

При виде нее сердце резко дергается в груди — будто за все эти годы так и не избавилось от старого рефлекса.

Черт.

Вот она.

Но я всматриваюсь в ее лицо — и ничего. Ни тени узнавания. Вообще ни малейшего проблеска.

Я стараюсь не зацикливаться на том, почему меня это так задевает.

Я хмурюсь. Головная боль, до сих пор скребущаяся где-то на задворках сознания, превращается в сверло, которое будто вкручивают мне в висок. Когда Фрея наконец замечает меня, ее глаза удивленно распахиваются, щеки на мгновение розовеют, а потом она опускает голову.

Этого короткого проблеска в ее глазах хватает, чтобы у меня скрутило живот и захотелось отвернуться.

Соберись, мать твою.

— Мне так жаль, — торопливо говорит она, путаясь в ключах и проскальзывая мимо меня к двери. — Пожалуйста, заходите.

Я иду следом, оглядывая помещение, которое раньше видел только забитым цветами. В детстве я часто здесь бывал — таскался за отцом, пока тот забирал огромные букеты пионов, чтобы сделать маме сюрприз. Но с тех пор прошли годы.

Я отгоняю воспоминание.

Фрея быстрыми шагами обходит стойку, твердые подошвы стучат по деревянному полу. Она бросает сумочку возле стула и снимает пальто, под которым оказывается синее платье: оно завязывается на талии, а юбка легкой волной расходится вокруг колен.

Она ничего не говорит, и мне почти хочется надавить, вытянуть из нее хоть что-нибудь. Она будто вообще находится в каком-то другом мире, пока перекладывает вещи с места на место. Открывает ящик, достает блокнот и ручку, потом нажимает кнопку, чтобы разбудить компьютер.

Все движения быстрые, резкие. Она явно на взводе.

Во рту пересыхает.

Фрея стоит прямо передо мной впервые за столько лет и, судя по всему, понятия не имеет, кто я такой. Это выбивает меня из колеи настолько, что в голову не приходит ни одной нормальной фразы.

— Я думал, по средам вы открываетесь в полдень? — наконец выдавливаю я.

Она поднимает на меня широко распахнутые глаза, открывает рот, закрывает, пытаясь сформулировать ответ. Я вопросительно смотрю на нее. Ее взгляд едва скользит по моему лицу и тут же опускается.

Не понимаю, почему меня это так бесит. Почему мне до отчаяния хочется хоть какого-то знака, что она не считает меня просто случайным мужиком с улицы.

— Так и есть, — тихо отвечает она.

Голос у нее мягкий. Теплый, только по краям будто потрепанный усталостью.

— Но не сегодня?

Я не собирался говорить настолько язвительно, но из-за этой долбаной головной боли почти не могу соображать. Особенно когда ее легкий жасминовый запах заполняет все вокруг.

— Кто-то занял мое место, — рассеянно бормочет она.

Я хмурюсь, не понимая.

— То, у Бекки. — Она кивает мне за плечо.

Я прослеживаю за ее взглядом через огромные витринные окна. На другой стороне улицы стоит закусочная Бекки, а на том самом месте сейчас припаркован мой пикап.

— Это общественная парковка.

— По средам я ставлю машину там.

Она произносит это так, будто дальше я должен сам все понять. Я складываю руки на груди и прикусываю щеку изнутри, ожидая продолжения.

— По утрам мне нужно быть в библиотеке, поэтому потом я всегда паркуюсь там. Сегодня свободного места не нашлось, пришлось ехать домой и возвращаться пешком. Поэтому я опоздала.

— Ясно.

— И я прошу прощения, — добавляет она. — За опоздание, в смысле.

Я наконец позволяю себе как следует ее рассмотреть.

Черт, ну и лицо.

Большие ореховые глаза, высокие скулы, полные губы, покрытые блестящей красной помадой. Она уже совсем не та маленькая девочка, за которой я когда-то наблюдал с другого конца школьного двора.

Но россыпь веснушек на носу не изменилась ни капли.

— Ничего страшного, — бурчу я, чувствуя, как тянет в груди.

Отворачиваюсь и начинаю рассматривать аккуратно расставленные мотки на полках. Медленно иду вдоль дальней стены, проверяя каждый, чтобы убедиться, что он соответствует маминым строжайшим требованиям.

Неужели Фрея правда вообще не понимает, кто я?