— Здесь всё живое, пульсирующее, как нигде. И есть что-то в здешнем тумане — в том, как он скрывает и приоткрывает. — Я встречаюсь с ним взглядом, все еще плененная его глубиной спустя столько лет. — Но дом там, где мы вместе.

Он улыбается, целуя меня в висок.

— Вечный романтик.

— Я училась у лучшего.

Наш момент прерывает восторженный визг Оливии:

— Бабочка! — восклицает она, указывая на бабочку-монарха, которая каким-то чудом пробилась сквозь туман и села на ближайший цветок.

Оливия вскакивает на ноги, готовясь броситься вдогонку.

— Осторожнее — предостерегает Виктор. — Помни, что мы тебе говорили о хрупких вещах.

Она серьёзно кивает и приближается к бабочке с преувеличенной осторожностью, сложив руки чашечкой, словно в молитве. Бабочка, похоже, ничуть не встревожена, остаётся на своём месте, медленно раскрывая и закрывая крылья в рассеянном свете.

— Ах, — раздается новый голос, — невинность детей. Такая чистая, такая незапятнанная.

Мы все оборачиваемся и видим стройную фигуру, выплывающую из тумана, — мужчина с пронзительными тёмными глазами и всклокоченной бородой, в выцветших джинсах и кожаной жилетке с бахромой. Его присутствие сразу же создает напряженность в нашей компании, хотя я не могу сразу понять почему.

— Чарльз, — произносит Абсолон, стараясь говорить нейтральным тоном. — Я не ожидал увидеть тебя здесь.

— Парк принадлежит всем, брат. — Мужчина — Чарльз — улыбается, обнажая неровные зубы. Его взгляд скользит по нашей группе, неприятно задерживаясь на Оливии, которая бросила бабочку и теперь прижимается к боку Виктора. — Просто говорю, делюсь любовью. Увидел, как вы тут общаетесь, и подумал, что стоит поздороваться.

В нём есть что-то тревожное — лихорадочная напряжённость во взгляде, сжатая энергия под псевдомирной маской. Я инстинктивно притягиваю Оливию поближе к себе.

— Кеннет говорил, что вы, возможно, будете с ним что-то снимать, — говорит Вульф, и его обычно весёлый тон становится ровным, безэмоциональным. — В доме.

Чарльз пожимает плечами.

— Всё может быть. Вселенная раскрывается так, как положено. Я иду туда, куда ведёт меня энергия. — Его внимание переключается на меня — тёмные глаза оценивают, будто вторгаются в личное пространство. — У тебя прекрасная семья. Особая. Я это вижу. У твоей маленькой дочки «старая душа».

— Спасибо, — отвечаю я сдержанно, чувствуя, как по спине пробегает неприятный холодок.

— Мы возвращаемся, — говорит Абсолон, поднимаясь на ноги с плавной грацией. — Возможно, увидимся позже на вечере у Кеннета.

Чарльз кивает, и эта тревожащая улыбка по-прежнему не сходит с его лица.

— Все пути рано или поздно пересекаются. — Он поднимает руку, показывая знак мира. — Любовь — это всё, братья и сёстры. Любовь — это всё.

Он растворяется в тумане, а его присутствие ещё долго витает в воздухе, словно неприятный запах.

— Кто это? — спрашиваю я, убедившись, что он ушёл уже достаточно далеко и не услышит нас.

— Чарльз Мэнсон15, — отвечает Абсолон, и в его старейших глазах читается тревога. — Самопровозглашённый гуру. Уже несколько месяцев крутится в Хейт-Эшбери, собирает последователей — в основном молодых, уязвимых женщин.

Я вздрагиваю и притягиваю Оливию к себе на колени.

— От него у меня мурашки по коже. Он ведь не… такой, как мы, правда?

— Нет, — говорит Вульф с непривычно серьёзным выражением лица. — Обычный человек. Но люди тоже могут быть по-своему опасны. А иногда и опаснее.

Абсолон кивает в знак согласия.

— В нём есть тьма, которая никак не связана с природой вампиров. Голод, который невозможно утолить.

Эта встреча омрачила наши посиделки. Оливия, чувствительная к переменам настроения, как и все дети-вампиры, прижимается ближе ко мне, её маленькое тело необычно неподвижно.

— Пожалуй, нам и правда стоит вернуться домой, — предлагает Эйб, как всегда практичный. — Туман сгущается, да и позже у нас запланирован ужин.

Пока мы собираем наш импровизированный пикник, настроение понемногу улучшается. Вульф развлекает Оливию рассказами о своих родственниках-викингах — сильно отредактированными для детских ушей, — а Эзра с Эйбом спорят о достоинствах разных местных джаз-клубов. Виктор помогает мне складывать одеяла, его движения синхронны с моими — так бывает, когда живёшь бок о бок десятки лет.

— Ты думаешь о том, чтобы переехать сюда, — тихо произносит он.

Это утверждение, а не вопрос.

Я оглядываю окутанный туманом парк, мелькающие вдали силуэты «детей цветов», танцующих вдалеке, этот город, застывший на краю континента и полный возможностей.

— Может быть. На какое-то время. Рядом с Оливией будут Вульф и Солон. Музыкальная сцена здесь невероятная. А ты мог бы преподавать где угодно.

Он изучает меня, его голубые глаза, как всегда, видят слишком многое.

— Ты ведь тоже это чувствуешь, правда? Что-то надвигается. В воздухе чувствуется перемена.