Помню, первое, что я услышал, открыв входную дверь, — это истеричные крики ребенка, которого мы, возможно, слишком избаловали. Я закрыл дверь и прошел на кухню. Ноа сидела перед детским стульчиком Энди. Бедняжка была с ног до головы перемазана тем отвратительным детским пюре, которое я постоянно просил больше ему не давать. Она пыталась заставить его перестать плакать и поесть.

Энди извивался на стульчике, красный как помидор.

Когда я увидел, как он хватает тарелку, чтобы швырнуть её, мне пришлось вмешаться.

— Эй! — гаркнул я громче, чем хотел.

Эндрю замер, огляделся в поисках меня, и его огромные голубые глаза встретились с моими: сначала со страхом, затем с доверием. В тот момент я почти растаял, но, видимо, я всё-таки притащил рабочие проблемы домой.

— Так делать нельзя, — крикнул я, подходя и выхватывая у него тарелку.

Улыбка, появившаяся на лице Энди при виде меня, сменилась надутыми губками, которые затем превратились в… Сами можете представить.

Его крики буквально порвали мне барабанные перепонки, и я не удержался от тихого ругательства.

Ноа отстранилась от ребенка, взяла тряпку и вытерла лицо, после чего подошла к нему, взяла на руки и принялась укачивать, чтобы успокоить.

— Спасибо, Ник. Ты очень помог.

Чем больше Ноа пыталась успокоить малыша, тем истеричнее он становился.

Я никогда не видел его таким и не мог понять, что, чёрт возьми, с ним происходит. Обычно он был очаровательным созданием. Да, непоседливым и довольно гиперактивным, но в тот момент казался одержимым или типа того.

Я подошел к Ноа и потянулся, чтобы забрать его из её рук.

— Дай его мне, — серьезно сказал я, злясь всё больше с каждой секундой.

— Ты не в духе, позволь мне самой разобраться, — ответила она, поворачиваясь ко мне спиной.

Эндрю смотрел на меня из-за плеча матери так, словно я предал его, и он не понимал почему.

Я последовал за Ноа в гостиную — нашу небольшую гостиную, которую мы обставили с огромным энтузиазмом с её стороны и огромным желанием поскорее покончить с этим. Я был не силен в таких вещах и предпочел бы нанять профессионального дизайнера, но Ноа настаивала на том, что хочет наш собственный дом, а не картинку из журнала по интерьеру.

Когда крики Эндрю начали всерьёз беспокоить и злить меня, я не стал колебаться. Я подошел к Ноа, и, увидев, как ребенок вцепился в прядь её волос и с силой потянул, вырвал его из её объятий.

Об этом не могло быть и речи. Это был мой сын, и я обожал его, но терпеть подобное не собирался.

Когда я забрал его, его плач стал просто душераздирающим. Он так же тянул свои маленькие ручки, требуя, чтобы мать забрала его обратно, как за секунду до этого дергал её за волосы.

— Ма-мааааа…

— Николас, отдай его мне!

Я испепелил её взглядом. Иногда она была настолько собственницей по отношению к нему, что это выводило меня из себя. Не потому, что её одержимость малышом раздражала меня, а потому, что я ревновал к той безусловной любви, которую она на него изливала. Это было нерационально, я знаю. Я говорю о совершенно алогичной части моего мозга, о чувстве, рожденном из самого глубокого страха — страха оказаться для неё на втором месте после кого бы то ни было.

— Иди прими душ, я успокою его.

— Мааааа-ма! — продолжал рыдать Энди.

— Он не хочет к тебе, Ник. Ты напугал его, когда накричал. Отдай его мне, пожалуйста.

После её слов я почувствовал себя виноватым. Я обожал сына и не собирался его пугать, но он отчаянно извивался на моей груди, протягивая к ней руки, и от этого я чувствовал себя полным ничтожеством.

В конце концов я сдался и вернул его.

Энди уткнулся личиком в плечо матери. Его дыхание было прерывистым и тяжелым от всхлипываний, а своей маленькой ручкой он изо всех сил вцепился в футболку Ноа. В этот момент мне стало ещё хуже.

Ноа не сводила с меня глаз, пока укачивала его и что-то шептала ему на ухо.

Я не хотел, чтобы она видела, насколько я подавлен, поэтому повернулся к ней спиной, поднялся в спальню и пошёл в душ.

Когда я вышел с обмотанным вокруг бедер полотенцем и капающей по спине водой, я обнаружил её сидящей на диванчике в нашей спальне. Энди нигде не было.

Я сделал вид, что её не существует, и подошел к комоду. Достал серые пижамные штаны, сбросил полотенце и надел их, даже не взглянув на неё. Я не знал, что на меня нашло, но я был в ярости на неё.

— Что не так? — спросила она.

Я проигнорировал её, продолжая вытирать голову полотенцем, которое секундой позже швырнул на пол.

Я уже собирался выйти из комнаты, но она встала между мной и дверью.

— Ник… — сказала она, положив свою маленькую ладошку мне на голую грудь.

Когда её кожа коснулась моей, по телу пробежала дрожь.

Иногда проходили дни, а мы ни разу не прикасались друг к другу. Когда я возвращался домой, она была занята Энди, а потом валилась с ног от усталости. Кроме того, по утрам она рано уходила в университет, и у меня даже не было времени с ней попрощаться.

Я опустил взгляд, пока наши глаза не встретились. Я пылал от гнева, она же была спокойна.

— Мне не нравится, когда он так себя ведет.

— Он ребенок, это нормально.