Она ненавидела, когда её называли принцессой, но никогда не объясняла почему. Меня переполняла ярость: на убийц её родителей, на самого себя. И всё же я продолжал нежно гладить её. Она не заслуживала грубых объятий. Как не заслуживала и того, что я вытворял с ней последние недели. Я вымещал на ней собственную ярость, страхи и бессилие перед чувствами, которые не мог контролировать.

И сейчас я владел собой не лучше, чем прежде. Скорее наоборот: я почти физически ощущал, как рвутся последние нити моего самообладания. Внутри бесновался зверь, скрёб когтями прутья клетки и выл, требуя свободы. Он хотел причинить боль каждому, кто когда-либо обидел Авиву.

Включая меня.

Я не заслуживал её. Но это ничего не меняло. Я всё равно собирался удержать её рядом.

Мне следовало раньше понять, что она для меня значит. За свою жизнь я переспал с таким количеством людей, что давно сбился со счёта. Вырвавшись из удушающих стен родительского дома, я спал со всеми, кто был не против: с мужчинами и женщинами, с теми, кто был старше меня, и с ровесниками. Мне было плевать на всё, кроме возможности хоть ненадолго забыться.

С Авивой с самого начала всё было иначе. Я проиграл в тот миг, когда впервые её поцеловал. Но если поражение ощущается именно так, я больше никогда не хочу побеждать.

Она назвала меня лжецом. И была права. Всё это время я лгал самому себе.

Сквозь занавески пробивался рассветный свет. Мы провели вместе много часов, то нежно прикасаясь друг к другу, то поддаваясь необузданной страсти. Каждая секунда казалась лучше всего, что я знал прежде. Разве что возможность просто лежать вот так, обнимая её, была ещё дороже.

Она тихо, довольно зевнула.

— Ты обещал рассказать мне о… — Она запнулась.

Я сглотнул.

— О том, что меня сломало.

Она кивнула.

Вздохнув, я постарался не утонуть в воспоминаниях.

— Мои родители… религиозные люди. Чертовски набожные. Отец практически жил в синагоге. Во всяком случае, раньше. Теперь не знаю: мы не разговаривали много лет. Он никогда не работал и рассчитывал, что на скромную мамину зарплату можно прокормить всю нашу семью из восьми человек. Община подбрасывала нам немного денег. Хватало, чтобы сохранить крышу над головой и не остаться без еды. Не более того.

— Восьми?

— У меня пятеро братьев и сестёр. Шестеро, если считать Маркуса.

Она задумалась, а я продолжил, перебирая прядь её волос.

— Отец был жестоким. Бил нас, унижал. Мать почти не трогал. По крайней мере, при нас. Что происходило за закрытыми дверями, я не знаю.

В комнате вдруг стало холодно. Насколько же я сам стал похож на него?

— Джек, — прошептала моя маленькая фурия, словно почувствовала, что я снова проваливаюсь в прошлое и вину. — Останься со мной.

— А мать никогда нас не защищала. Теперь я не виню её: она просто пыталась выжить, как и все мы. Больше всех доставалось моему брату Мике. А потом однажды он исчез. Следом ушла наша сестра Ребекка. Я был третьим ребёнком и делал всё, чтобы защитить младших, стать преградой между ними и отцом. Сейчас я понимаю, почему старшие ушли. По крайней мере, стараюсь понять. Но тогда мне казалось, что меня бросили. Мать, брат с сестрой, община. Все. Я решил, что рассчитывать можно только на себя.

Авива повернулась ко мне.

— Пока не появился тренер Дженсен, — произнесла она, наконец сложив всё воедино.

— Пока не появился тренер, — подтвердил я. — При общественном центре был каток. Управляющая делала вид, что не замечает, как я беру коньки и клюшку напрокат и выхожу на лёд. Я до сих пор ей благодарен. Только там я чувствовал себя в безопасности и мог хоть что-то контролировать. Приходил после школы и оставался допоздна. Иногда она даже не закрывала каток, пока я не уходил.

Минди. Интересно, как она теперь? Вспоминает ли меня? Знает ли, кем я стал? Гордится ли мной?

Она бы не гордилась тем, как я обращался с Авивой.

Да и я сам не гордился. Я изнасиловал её. Никакие оправдания не могли этого изменить. Я совершил то, что сам ненавидел. И хотя именно эти события привели нас сюда, а я не хотел терять её, я причинил боль человеку, который становился для меня важнее всех остальных.

Она была огнём и яростью, а я пытался её сломить. Не потому, что она угрожала тренеру, а потому, что одно её существование лишало меня привычного контроля.

Я прочистил горло. Глотать было больно.

— Однажды ко мне подошёл мужчина. Сказал, что я один из самых талантливых игроков, которых ему доводилось видеть, особенно среди подростков. Стал приходить и тренировать меня. Помог попасть в команду. Обеспечил экипировкой. Научил всему, что я знаю о хоккее. И тому, что значит быть мужчиной.

Я пристально посмотрел на Авиву, желая, чтобы она поняла.

— Он ни разу не прикоснулся ко мне неподобающим образом. Никогда даже не намекал ни на что подобное. Он был мне как отец. И остаётся им.