Она ничего не говорила. Ей нужна была помощь, очевидно. Часто люди — и нелюди, наверное, тоже — просто не имеют сил попросить о помощи. Гордость. Стыд, и Мелькор знает что еще им мешает просто сказать: «Я не справляюсь, я в этом не разбираюсь, я сам не могу!». И пропадают поэтому, теряют здоровье, репутацию, психику, иногда — жизнь. В таких случаях не грех и пойти вот на такую манипуляцию: если против — скажи. Как она может быть против, если хочет, чтобы ей стало легче?

Так что я коснулся спины девушки рукой — и почувствовал, как княжна дернулась. Тяжелый случай! Жизнь стал подавать потихоньку, как будто поил человека, который долгое время пробыл без воды. Тонкой струйкой. Девушка задышала чаще, в какой-то момент — подложила руки под голову, оперлась лбом о ладони — и это было уже хорошо. Она искала более удобную позу, уже думала о своем комфорте!

Я залил княжне все, что вычерпал у плюща и глянул на ауру Ольги. Нормально! Действительно — нормально. Ровное свечение, зеленые, голубые, белые переливы — как, наверное, и полагается магу-погоднику. Девушке должно было стать намного лучше, по крайней мере — физически. А когда мы здоровы и чувствуем себя хорошо — настроение само по себе сильно поднимается и проблемы не кажутся такими уж огромными и страшными. И депрессия, в теории, может и отступить, да? Или — нет?

Шагнув в сторону от кровати, я глянул в окно. Дождь как будто поутих, он уже не лил как из сбрендившей лейки душа, а так — накрапывал. Обернувшись, я кивнул Татьяне Платоновне, и она вышла из комнаты, правда — оставив дверь чуть приоткрытой.

Я выключил музыкальный центр, прервав рев бузум-металла на полуслове, и, сделав пару шагов назад, взял гитару и усевшись прямо на полу, среди всего этого бардака, на секунду задумался. Может, и вправду «Юнону и Авось» сбацать? А потом отмел такую идею в сторону: она, наоборот, сильнее разнюнится, если про любовь до гроба начать задвигать. Командора и Кончиту мы на потом оставим...

Значит — поем, что Эру на душу положит!

И Он положил:

— Споемте, друзья, ведь завтра в поход

Уйдем в предрассветный туман.

Споем веселей, пусть нам подпоет

Седой боевой капитан! — пропел я.

Эти старинные песни слушал дядя Коля — тот самый старый казак, что учил меня швырять топоры и пытался организовать в Болотных Ялинах там, на Земле, что-то вроде скаутского отряда с казацким уклоном. Ага, казак с белорусских болот, бывает и такое.

Девушка на кровати зашевелилась, и я снова прошелся по струнам, вспоминая припев:

— Прощай, любимый город!

Уходим завтра в море,

И ранней порой

Мелькнет за кормой

Знакомый платок голубой... — Я взял паузу и глянул через эфир.

Кажется — лечение работало. По крайней мере, торнадо, растущее из этой комнаты, здорово истончилось и вращалось не так стремительно и грозно.

— А можно — дальше? — вдруг тихо произнесла девушка и перевернулась на спину. — Никогда не слышала этой песни.

— Можно, — сказал я.

И продолжил:

— А вечер опять хороший такой,

Что песен не петь нам нельзя... — Я глянул в окно и, взяв длинный перебор на гитаре, улыбнулся: тучи постепенно расходились, небо светлело, и теперь, когда пелена дождя рассеялась, отсюда, из окна поместья Резановых, можно было увидеть море.

— ...О дружбе большой, о службе морской

Подтянем дружнее, друзья...

И снова затянул припев:

— Прощай, любимый город...

В конце концов — почему бы и нет? Хорошая же песня!