Училась, работала, дружила, заканчивала магистратуру, после шумной беспокойной Москвы и тихого провинциального Гавра, узнавала Санкт-Петербург, каким он открывался мне.

И даже не пыталась строить отношения, понимая, что не могу. Ещё или совсем — не знаю, но не могу и даже не хочу. Я не приняла ни одно приглашение, не сходила ни на одно свидание, не то что секса, даже ни одного поцелуя в моей жизни с тех пор не было.

А около четырёх месяцев назад я получила странное сообщение, видимо, попавшее в общую рассылку по телефонной книге:

«Здравствуйте! Это Руслан, муж Александры. Александра умерла. Прощание состоится…»

Далее был написан адрес ритуального зала, дата и время.

Так, спустя три года после того, как сбежала, я снова оказалась в Москве.

Так попала в дом Руслана Ожгибесова — мужа Александры и законного отца моей девочки.

Так снова увидела мою малышку — уже такую большую.

На дворе стоял май, а в июне ей должно было исполниться два года.

Так решила за неё бороться.

Раз Александры больше нет, я решила, у меня есть шанс вернуть ребёнка.

Нет, не шанс. Я пойду на что угодно, сказала я себе, но верну свою девочку.

Там же на похоронах я услышала разговор.

Я там много чего услышала, но этот был решающим.

13. 12

— Сейчас меня больше волнует, где я возьму новую секретаршу, — сказал муж Александры лысому мужику с густой бородой на поминках (если так можно назвать шведский стол, что организовали в его доме после похорон).

Все другие вопросы они уже обсудили, перешли к рабочим.

Моя девочка у Руслана Аркадьевича на руках прижимала к себе медведя, что я уговорила Александру взять, когда мы последний раз виделись.

Знала ли Александра тогда, что рак, который эта красивая женщина победила десять лет назад и потеряла грудь, пустит метастазы — вряд ли. Она была такой счастливой, прижимая к себе мою девочку. Что Арина для неё долгожданный ребёнок, Александра души в ней не чает и малышка в надёжных руках — пожалуй, единственное, что примиряло меня с ситуацией, не позволяло сходить с ума и жить дальше.

Головные боли, что мучили Александру, очень долго не могли связать с её прежней болезнью, пока не стало поздно. Она сгорела как свечка — узнала я там же, на похоронах, — сгорела буквально за несколько месяцев. В последние недели уже никого не узнавала, потом кома. Александра умерла, так и не придя в сознание.

Моя девочка на руках у Ожгибесова сидела тихо-тихо, словно понимала тяжесть утраты и торжественную печаль момента. Её чёрно-белое платьице, и не мой, с густым медным отливом, а настоящий тёмный цвет волос — я видела с любого конца зала.

— А со старой секретаршей что не так? — удивился лысый на озабоченность Ожгибесова.

— Уходит в декрет.

— Твой? Рёбенок?

— Да, окстись. Зачем мне эти сложности — роман на работе. Мне одного раза хватило вот так, — провёл Руслан Аркадьевич краем ладони по горлу. — Да и в принципе, зачем. Сейчас жену найти проще, чем хорошего секретаря. Надо, чтобы она была минимум с двумя языками, неглупая, исполнительная и не страшная, как атомная война, мне всё же изо дня в день придётся её видеть.

— Ну, у тебя, Рус, и запросы, — усмехнулся лысый.

Я поправила огромные тёмные очки, что почти скрывали моё лицо — и тогда лишь подумала, что подхожу. Когда третий из адвокатов (а я посетила пять) сказал, что девочку охотнее отдадут человеку знакомому, чем чужому, поняла, что это мой шанс. И устроилась на работу к Ожгибесову, чтобы как минимум быть к моей девочке ближе и как максимум, знать, к чему готовиться: к войне, или мирному соглашению.

Чёрт! Евка, как всегда, была права, я с трудом сдерживала слёзы, прижимая к себе медведя и вдыхая запах моей малышки.

Но не имела права разнюниться сейчас.

— Ты поедешь к Адамову, — сказала Ева, забирая медведя. — И всё ему расскажешь.

— Нет, — вытерла я глаза. — Его это не касается. Арина — моя дочь. Вряд ли нам с Адамовым уже в принципе есть о чём говорить. Да и вряд ли стоит.

— И есть. И стоит, — сказала Бертье упрямо.

Я также упрямо не хотела её слушать.

— А что с ним случилось? — за обе щеки уминала она котлету в ядовито-розовой булке.

— Понятия не имею. Сказали, ничего хорошего, — воротило меня даже от запаха.

— Так какого хрена сидишь?

— Потому что давно разучилась бежать к мужику по первому требованию. Но ты права, — встала я. — Раньше начну, раньше закончу. У Ожика после обеда французы, просил не задерживаться.

— Подстраховать?

— Вези медведя, — я сделала глубокий вдох. Поправила узкую юбку. Распустила волосы. Взбила. Выпрямила спину. — Как я выгляжу?

— Чтоб я сдох! — посмотрела на меня с нарочито открытым ртом Евка. — Жги, моя девочка! Пиджак сними. И если что, звони. Эй, гамбургер возьми, потом съешь, — сунула она мне в руки пакет и перекрестила.

14. 13