Пока однажды не сгорела дотла и уже не воскресла.

Не стала. Не смогла. Не захотела.

Разбилась насмерть. Об него и его великую любовь… не ко мне.

Но я ведь ушла не поэтому. Я ушла, потому что меня изнасиловал его партнёр по бизнесу, и я от него забеременела.

Всё остальное: встречи Адамова с Осой, её вещи в его кармане, его разговоры с ней на щекотливые темы и её просьба «Женись на мне!» на которую он ответил «Я женат», но «Увидимся завтра» — всё это было как бы кроме, сверху, помимо этого.

Если бы только это, скорее всего, я бы остыла, разобралась, докопалась до истины, что между ними на самом деле, а потом уже приняла решение: казнить его или помиловать.

Но я слишком его любила, слишком берегла его чувства, поэтому не могла с ним остаться, всеми силами надеясь, что он никогда не узнает, что со мной случилось.

Просто вернула кольцо, написала записку, подписала документы на развод и уехала.

Я его отпустила.

Отношения между нами, словно концы оборванного провода, так и повисли в воздухе.

Не знаю, как бы я поступила, узнай всю правду. Не знаю, как поступил бы Слава.

Иногда я даже думала: может, и к лучшему, что так случилось. Не в том смысле, что радовалась: хорошо, что меня изнасиловали. Но, если бы не это, с Адамовым всё зашло бы ещё дальше, падать пришлось бы с ещё большей высоты, а так я вроде отделалась лёгким испугом.

Просто отошла с дороги, уступив место его настоящей любви.

Славу я не винила. Ни в том, что случилось, ни за его любовь к Филатовой — ни над другими людьми, ни над своими чувствами мы не властны.

Не на его голову я посылала проклятья. Не ему желала, чтобы он ослеп, оглох, потерял все свои сраные деньги, трахнул сам себя в задницу.

Все казни египетские, все проклятья и несчастья, какие только можно придумать, я просила обрушиться не на голову Вячеслава Адамова.

Ему я желала, только одного — чтобы он был счастлив.

Потому что иначе — всё зря.

И точно никогда я не желала ему оказаться в травматологии.

Но всё же я злюсь, да, Евка права. И на него в том числе.

Наверное, за то, что я теперь другая. Меняться больно, а мне пришлось.

И хоть иногда мне кажется, я всё тот же доверчивый щенок, в чьём сердце было столько любви, добра, преданности. При этом сардонически смеюсь: ну, суньте мне в пасть руку, если вам до сих пор так кажется, и посмотрим, по какой орган я её откушу.

— Дай мне чёртова медведя! — посмотрела я на Еву так, что она могла не сомневаться: если мне придётся её убить, чтобы его взять — я это сделаю.

— Как знаешь, — Евка вытерла пальцы и достала из сумки плюшевую игрушку.

Я зарылась носом в потрёпанную шёрстку Филиппа, вдохнула запах.

Тёмно-коричневого медведя родители купили в Берне, когда мне было лет пять.

Это я назвала его Филипп.

И он — единственное, что осталось от меня у моей дочери.

Я была до глубины души была тронута, что моя малышка с ним не расстаётся.

Он пах моей девочкой.

12. 11

Все необходимые документы, всякие соглашения, согласия и прочую кучу бумаг, как граждане РФ, мы с Александрой оформляли через российскую юридическую компанию.

Рожать Александра тоже привезла меня в частную клинику в Санкт-Петербурге.

Девочку весом три с половиной килограмма и ростом пятьдесят пять сантиметров назвали Арина и забрали у меня сразу после роддома.

Я подписала всё, что от меня требовалось.

Но это был худший день моей жизни, когда я поцеловала её последний раз и протянула перевязанный розовой лентой конверт её новой маме.

Это было худшее решение в моей жизни, что три года назад я приняла во французской тюрьме — отдать мою девочку.

Испуганная, с разбитым сердцем, беременная от человека, который меня изнасиловал, больше всего на свете я хотела забыть. Забыть всё, что случилось.

И боялась, что ребёнок не позволит мне этого сделать.

Боялась, что буду его ненавидеть так же сильно, как ненавидела его отца.

Боялась, он будет живым укором и вечным напоминанием о том, что мне пришлось пережить, о зле и предательстве, слабости и стыде.

Боялась, в моём разбитом сердце больше нет места для любви. Сильнее, чем я любила мужа, я уже никого и никогда не смогу полюбить.

Но я ошиблась.

Ошиблась во всём.

Я любила мою девочку больше.

Я любила её уже тогда, когда она была не больше фасолины.

Любила несмотря на токсикоз, изжогу, отекающие ноги, огромный живот и болезненные роды.

Любила, несмотря на то, кем был её отец.

Я влюбилась в неё раз и навсегда, когда первый раз увидела и прижала к своей груди.

Любовь к ней осталась в моём сердце навечно. Как и дыра, в том месте, где должна быть она.

Мне запретили её кормить. Запретили с ней видеться.

Запретили всё, в том числе иметь на неё права.

И я пыталась жить без неё.

Что ещё мне оставалось?