Господина звали Акимом Акимовичем Рябининым. Приехал он из Подольска, где служил старшим приказчиком у местного промышленника, владельца небольшой мастерской жестяных изделий Виссонова. Последний и поручил ему встретиться на Сухаревской ярмарке с человеком, который должен был показать Рябинину образцы машин – станков для мастерской. Если товар окажется подходящим, приказчик должен был внести продавцу задаток, тысячу рублей.

Встреча, по словам Акима Акимовича, должна была состояться около двух часов дня, а до того времени приказчик просто гулял по ярмарке, глазел по сторонам, смотрел представления, ел и пил – в общем, убивал время, как мог. Где-то между деревянными лошадками и горячим сбитнем он и умудрился потерять саквояж с задатком. И теперь пристав подробно выспрашивал у пострадавшего, где и когда тот видел свою поклажу в последний раз.

– Так как раз перед целительским шатром! – ответил приказчик. – Я туда пошел лечиться, а Антон Палыч мне и сказал, что саквояж лучше снаружи оставить.

– Лечиться, значит? А от чего? Не похожи вы на больного.

– Порчу снимать, – драматически произнес приказчик. – Сглаз на мне.

– Порчу… – недоверчиво произнес пристав, а Соня, не удержавшись, прыснула в кулак. Аким Акимович посмотрел на нее с укоризной.

– И вовсе ничего смешного, барышня. Дурной глаз – штука опасная, может и к смерти привести.

– А кто, говорите, вам предложил саквояж снаружи оставить? – спросил Самарин.

– Сам Антон Палыч! Чехов! Он же врач, а врач плохого не посоветует.

– Он умер пятнадцать лет назад, это вас не смущает?

– Ну, это же не повод для того, чтобы растерять врачебные навыки! Он во мне порчу, между прочим, и нашел.

– Так, – остановил приказчика пристав. – Пока мы тут не запутались, кто жив, а кто умер, пойдемте туда, где вы саквояж оставили. Там на месте и будем разбираться.

Самарин искоса посмотрел на Соню, которая успела за это время достать блокнотик и карандаш и быстро записывала туда весь разговор. Кажется, волей-неволей они оба оказались втянуты в это дело.

– Вы не возражаете, если я вместе с вами туда пройдусь? – спросил Самарин пристава и, получив согласие, добавил, обращаясь к Рябинину: – Я тоже из полиции. Сейчас не на службе, но стало любопытно поучаствовать.

– Двое лучше, чем один, – обрадовался тот, а потом недоверчиво повернулся к Соне. – А барышня?

– А барышня тоже хочет помочь, – ответила Соня и закрыла блокнотик, вставив карандаш между страниц. – Пойдемте же быстрее, очень хочется увидеть призрак Чехова.

* * *

– Этот кабачок похож на ярмо. Или на оглоблю. – Лица девчонки из-под капюшона по-прежнему не было видно, но голос выражал очевидный скептицизм.

– Зато представь, как десяток таких кабачков мог бы полностью решить продовольственный вопрос в какой-нибудь небольшой деревне, – возразил ее собеседник.

– Думаешь, они для этого выращивают такие большие овощи? Чтобы накормить всех голодных? Нет. Это всего лишь соревновательный дух, который в людях неистребим.

– И что в этом плохого? На этом, как я убедился за много лет, и строится развитие общества. На стремлении сделать что-то лучше других, достичь невозможного, поставить перед собой, казалось бы, невыполнимую цель и прийти к ней.

– Ну не знаю… По-моему, единственная сфера, в которой они стремятся расти, – так это в методах обмана ближнего. И здесь они очень хорошо преуспели. Посмотри вон на того мужчину с булкой.

– В синей рубахе?

– На него. Булку он купил в хлебном ряду за копейку, потом в масляном попросил намазать ее французским маслом. Перепробовал три сорта и выбрал лучший. И что он делает теперь?

Мужчина, о котором шла речь, держа хлеб в ладони, лениво прогуливался по рыбному ряду. Этот угол ярмарки был одним из самых пахучих, особенно тот, где в ряд стояли небольшие бочки с селедкой. Рыбы – астраханские, архангельские, керченские и даже голландские, если верить надписям, – смотрели белесыми глазами из мутноватого рассола.

Рядом же торговали живыми щуками, окунями, карасями и раками в жестяных лоханях. А чуть поодаль на прилавках был продукт более изысканный: толстые белуги в полный человеческий рост, стерлядки, желтые от жира на разрезе, осетры – свежие, соленые и вяленые. И конечно же, икра: черная зернистая, паюсная, ястычная, оранжево-красная кетовая, золотистая щучья и судачья…

Мужчина с булкой медленно прошел вдоль икорного ряда, остановился возле прилавка и протянул руку:

– А ну-ка, любезный, намажь мне на хлеб белужьей. Так ли она хороша?

– Извольте, самая что ни на есть лучшая. – Торговец зачерпнул ложкой рассыпчатой икры и уложил небольшой горочкой на булку.

Мужчина откусил, медленно прожевал, хмуря брови и надувая щеки, и вынес вердикт:

– Что-то горьковата.

И перешел к соседнему прилавку, где снова попросил:

– А давай-ка твоей паюсной теперь испробую.

Лоточник отрезал ножом от плотной темной массы кусок и положил на подставленный хлеб. Дегустация повторилась – с тем же набором ужимок и гримас на лице, после чего ушлый мужичок огласил приговор:

– Неплоха, но слишком солоновата.

И пошел к следующему прилавку. Булки у него в руке оставался еще изрядный ломоть. «Пират» проводил его меланхоличным взглядом: