Стейси топнула ногой, посмотрела на свою трубку, словно это была замаскированная змея, и презрительно повесила её. Лилиэс может быть змеёй, а может и не быть. Тот факт, что она влюблена в Чарльза, не превращал её в змею. Но, приёмная сестра или не приёмная — она всегда была влюблена в Чарльза. У них обоих имелись квартиры в Солтингс. Но Лилиэс сказала «Мы». С какой стати, во имя всего святого, Стейси согласилась пойти туда на чай? Если в мире есть место, от которого ей следует держаться подальше, то это Солтингс. Если тебя подвесили на дыбу, ты не станешь распивать чай в камере пыток. Или станешь? Очевидным фактом было то, что у неё не хватило смелости сказать прямо: «Я никогда больше не хочу видеть ни эту квартиру, ни тебя — ни тебя». Потому что Лилиэс смотрела на неё, пока её пытали. Мягко? Сочувственно? С сожалением? В каждом из этих слов прятался вопрос, и на этот вопрос Стейси так и не смогла найти ответ. Но теперь это не имело значения. Значение имело то, что Лилиэс была там — и видела Стейси, висевшую на дыбе.

И всё же — и всё же — завтра она поедет в Солтингс. Лилиэс покажет ей, «что мы сделали» с местом, где следовало быть её с Чарльзом дому. Во имя глупости, почему?

Ответ пришёл из глубины разума:

«Потому что я — дура, и не могу держаться от всего этого подальше».

ГЛАВА 10

В четверть второго Стейси села на автобус в Ледстоу. Она надела серо-синее платье из набивного полотна, а на голове у неё ничего не было, кроме массы действительно красивых каштановых волос. Каштановые волосы на самом деле могут быть исключительно красивыми. В кудряшках играли огоньки и блики. Фактически волосы являлись единственным неоспоримым достоинством Стейси. Как и все остальные, она знала, что у неё нет ни Особенностей, ни Цвета лица. Не в том смысле, в котором эти слова претендуют на красоту. Стейси обладала приятным цветом кожи и симпатичными серыми глазами. Иногда (когда она не смотрела в зеркало) в них появлялось очаровательное выражение — нечто молодое, чувствительное, осознанное и довольно милое. Об остальном — лбе, носе, щеках и подбородке — и говорить нечего. Всего лишь лоб, нос, две щеки и подбородок. Рот был красным и не слишком маленьким. Когда она улыбалась, то демонстрировала аккуратные белые зубки. Нет, у Стейси имелась причина быть благодарной за свои волосы.

Она пришла к этому выводу после того, как необычно долго изучала собственное отражение в не очень льстившем ей клубном зеркале, и память об этом отражении отправилась вместе с ней в Ледстоу. Впечатление от изученного плавно перетекло в неопределённое ощущение собственной глупости из-за того, что она собиралась встретиться с Чарльзом, и холодное убеждение в том, что не могла остановить себя.

На первой остановке после города она почувствовала дрожь в коленях. Чарльз, должно быть, следовал за автобусом. Он подъехал к Стейси, прежде чем она успела пройти дюжину ярдов, открыл дверь своей машины и улыбнулся:

— Привет, дорогая!

Это была не старая подержанная машина, на которой они путешествовали во время медового месяца, а совершенно новый «армстронг». Чарльз «поступил намного лучше», как сказал Джек Констебль вчера вечером. Он глядел прямо на гребни волн. И вдруг Стейси оказалась в море, рядом с ним. Они вместе стояли на гребне волны, и всё вокруг было прекрасно — тёплое солнце, ветерок с моря — и они вдвоём уходили в синеву. Но ощущение это длилось недолго. Просто перерыв в жизненной занятости, отрыв от формы и сущности реальности, не восприимчивый ни к прошлому, ни к будущему, не более существенный, чем сон. Что бы ни было сделано или сказано, не имело значения, потому что не было сказано или сделано в действительности. Бремя ответственности ушло, а с ним — и бремя решения. Напряжение, охватившее Стейси, ослабло и исчезло.

Чарльз Форрест сказал:

— Мы можем оставить машину наверху и спуститься в бухту Уэйквелл. Людей там обычно не сыщешь. Купание опасно, а путь выглядит круче, чем на самом деле.

Дорожка оказалась достаточно крутой. Они сбили себе ноги, она поскользнулась, Чарльз её удержал, они вместе рассмеялись, а он ругал её:

— Ты не смотришь, куда идёшь.

— Я смотрю! — последовал возмущённый крик.

— Эти твои идиотские туфли…

— Но я не знала, что пойду на пляж. Ты же сказал — Ледлингтон.

Рука Чарльза, лежавшая у Стейси на плечах, легонько потрясла её, дразня:

— Мужчины всегда обманывают!

Затем они спустились на берег, усыпанный ракушками и галькой, вдаль простиралось море, а рядом не было ни души, и Чарльз говорил:

— Сначала дело, потом удовольствие. Поговорим по душам о возмещении[31], а когда у тебя разыграется хороший аппетит, мы пойдём и полакомимся булочками в «Кошке и Мышке».

Стейси сидела на тонкой ребристой гальке. Она запустила в неё руки и набрала пригоршню ракушек и маленьких полупрозрачных камешков. Одна из раковин была похожа на маленькую шапочку из пурпура и перламутра. Стейси нахмурилась и ответила:

— Чепуха. Тут не о чем говорить.

Чарльз лениво и удивлённо протянул:

— Подумай ещё раз, дорогая. Возмещение — главное слово. Должно быть, ты это упустила. Разговоры об этом предмете можно вести бесконечно.

Стейси продолжала смотреть на жемчужную раковину.

— Меня совершенно не интересуют такие разговоры.

Чарльз замурлыкал себе под нос:

— Нет, я не пойду с тобой, не заговорю с тобой,