Нензи знал, что некоторых птиц забирали оттуда и использовали для ещё более сомнительных целей. По ночам, когда остальным становилось скучно и они начинали вести себя беспокойно, смотритель птиц, Хэвиш, спускал их из вольера вниз и заставлял драться насмерть, чтобы развлечь рядовых членов банды. Они заключали пари и подшучивали друг над другом. Алкоголь лился рекой, и всё заканчивалось одинаково: кровь, перья и, как правило, куча мёртвых и покалеченных птиц.

Нензи видел, как на одной из таких драк сова уничтожила ворона.

Он видел, как раненый, но великолепный гигантский беркут был убит пустельгой и краснохвостым ястребом, чей разум был искажён, чтобы заставить их нападать.

Сейчас Нензи чувствовал себя одной из этих птиц.

Он смотрел на осунувшееся лицо своего дяди и понимал, что ему вот-вот подрежут крылья. Может быть, для верности прикажут разорвать на части ещё несколько птиц.

А может быть, на этот раз покалечат его самого.

Может, дядя просто бросит его на земляной ринг и посмотрит, кто выберется. А может, прикажет убить кого-то другого, кого-то, кто ему в самом деле нравился, например Врега. А может, просто прикажет остальным выбивать из него дурь, пока он не сдастся.

Нензи был так занят мыслями о себе как о птице, окровавленной птице в клетке, что пропустил первые слова дяди.

— …я думал, ты сегодня занят другими делами, — культурное урчание, почти шипение. — Я думал, мы увидимся только вечером. Я ошибаюсь, племянник?

Нензи стиснул зубы.

Стоя перед дядей, он чувствовал себя более маленьким, более юным, более грязным.

Он чувствовал себя ребёнком, которого взрослый застукал за чем-то неприглядным. Может, за мастурбацией. А может, за игрой с какой-нибудь гнилой дохлятиной.

Он чувствовал себя грязным, уставшим, опустошённым.

Он чувствовал себя потерянным.

Он чувствовал себя не по годам старым.

Он знал, что дядя сочтёт это проявлением слабости, сентиментальности, ребячества.

Ему было всё равно. Ему было абсолютно всё равно, чёрт возьми.

Он даже не пытался заговорить, оправдаться или объясниться, солгать или попытаться донести правду. Вместо этого он просто обошёл высокого видящего. Он отвёл взгляд от этого похожего на череп лица. Он отвернулся от этого пронзительного взгляда, которого так боялся в детстве, и изо всех сил постарался спокойно уйти, спустившись по лестнице.

Но дядя преградил ему путь.

— Я ещё не закончил, племянник, — в его низком голосе слышалось предостережение.

Нензи остановился.

— Ты должен вернуться на своё место и завершить работу, которую поручил тебе брат Врег, — продолжил видящий. — Если только тебе нечего мне сказать прямо сейчас. В таком случае я дам тебе время высказаться. Но с условием, что всё сложное или требующее больше нескольких минут нашего с тобой времени подождёт до того момента, когда мы окажемся в моих покоях.

На этот раз предостережение прозвучало ещё отчётливее.

Нензи услышал его.

Он ждал, когда на него нахлынет страх и желание подчиниться.

Не сработало.

Другой видящий не прикасался к нему, даже пальцем не тронул, но Нензи почему-то почувствовал, что клетка вокруг него сжимается. Он почувствовал, как путы всё туже обвиваются вокруг его лодыжек и голеней. Он почувствовал, как его сковывают цепи, как клубы дыма душат его лёгкие.

— Неужели тебе так необходимо, чтобы все знали, кто ты такой? — тихо выдохнуло худое, похожее на череп лицо. — Неужели так важно быть героем этой истории? Разве недостаточно спасти свой народ от тьмы, брат?

Нензи боролся с тошнотой.

К горлу подступила желчь. Отвращение.

Его дядя знал, что он задумал.

Конечно, знал.

Но Нензи чувствовал, что в его словах было нечто большее.

Он чувствовал, что это ложь.

Он не был здесь героем.

Он никогда не был героем. Ему уготована другая роль.

Ему и в голову не приходило, что он делает это из какой-то извращённой потребности быть замеченным.

Он просто надеялся, что, в отличие от него, Балидор не станет колебаться. Он надеялся, что видящий из Адипана увидит его световую сигнатуру такой, какая она есть, как только Нензи её покажет. Он надеялся, что видящий из Адипана сделает то, что нужно.

Он не станет колебаться. Он не дрогнет.

Он — Балидор из Адипана. Он — настоящий герой этой истории.

— Ты не имеешь права этого делать, — холодно сказал видящий с осунувшимся лицом. — Твоя жизнь тебе не принадлежит. Она никогда тебе не принадлежала. Я думал, мы уже усвоили этот урок, сын мой. Я думал, ты понимаешь своё место в истории.

Нензи нахмурился. Он действительно понимал.

Он уже давно всё понимал.

Его руки задрожали. Горло сжалось, и он не мог дышать.

— Убирайся нахер с дороги, — прорычал он.

Слова вылетели из его груди, из лёгких, из горла, с губ. Только после того, как он произнёс их, Нензи узнал свой собственный голос.

Его настоящий голос.

Голос, который он так долго подавлял, что забыл, как он звучит.