Во всяком случае, выбегая на поле в последний раз, я боялся получить травму. Футбол — опасная игра, а когда играешь, стараясь не покалечиться, она становится ещё опаснее. Бросайся на противника как бешеный пёс, совершенно не заботясь о собственной шкуре, — и, как правило, всё обойдётся. Играешь с оглядкой — считай, перелом обеспечен. К счастью, наш пантер третьего состава был одарён примерно так же, как тот квотербек: он запорол удар и отправил мяч за боковую линию, откуда тот отскочил на трибуны и разминулся с ближайшим болельщиком футов на восемьдесят. Меня никто не тронул. Я трусцой вернулся к боковой линии, взглянул на табло и сказал себе: «Какая разница, какой счёт? Это же весенняя игра». Моей жалкой карьере оставалось две минуты.

Снова укрывшись накидкой, я следил за секундомером и беззвучно отсчитывал: пять — четыре — три — два — один, а потом поспешил с поля. В раздевалке царило ликование: девяносто пять игроков мылись, перебрасывались шуточками и праздновали конец трёхнедельного марафона, который никому не понравился. Но радость их продлится недолго: уже в понедельник они вернутся в тренажёрный зал — по два часа в день, пять дней в неделю, — плюс тренировки на скорость (мне они никогда не помогали) и всевозможные упражнения на выносливость. И один из пятнадцати тренеров (кому вообще нужны пятнадцать тренеров?) всё лето будет следить за их формой, чтобы в августе они вернулись в превосходном состоянии.

Неудивительно, что, опустошив шкафчик и уехав, я чувствовал себя таким свободным.

Те, кто отвечал в команде за экипировку, неофициально ещё и организовывали вечеринки футболистов и собирались устроить очередной разгул: в конце концов, был субботний вечер, а весенний футбол закончился. Бочонки пива, чирлидерши и те немногие другие девушки, которые оставались в городе, а не уехали во Флориду. Согнать народ на футбольную вечеринку было легко: студентов, желавших потусоваться со спортсменами, всегда хватало. Даже в Дэвидсоне, колледже с серьёзными академическими требованиями, спортсмены были королями. Во всяком случае, некоторые. После темноты мы собрались в сарае для вечеринок на ферме бывшего игрока, который неплохо заработал, но продолжал жить воспоминаниями о славе на поле. Ему было около пятидесяти — из тех вечных Питеров Пэнов, что отказываются взрослеть и по-прежнему считают студенток частью своей игры.

Колледжский диджей ставил хиты восьмидесятых; пиво лилось рекой, начались танцы. В Дэвидсоне почти все усердно учились, а уж когда приходила пора гулять, веселье быстро выходило из берегов. В воскресенье мы приходили в себя. В понедельник почти никто не прогуливал занятия.

Я уже чувствовал себя чужим и гадал, будут ли меня звать на такие же вечеринки в следующем сезоне. Да и хотел ли я, чтобы звали? Пора взрослеть.

Мой родной Конрой находился в часе езды к западу от Дэвидсона, в маленьком сельском округе, который из последних сил пытался удержаться на плаву. Я там родился и вырос, как и мой отец, и оба деда. Никто из них не уехал — главным образом потому, что им принадлежали большие участки земли, поросшие лиственными деревьями: дубами, вязами, красными клёнами, берёзами и ликвидамбарами. Я вырос в лесоторговом деле, но продолжать семейную традицию не собирался, хотя родные пока не знали об этом неприятном для них решении. Нас всегда считали богачами; наверное, у нас и правда было больше, чем у большинства жителей Конроя, только само по себе это мало о чём говорило. У нас были земля, история, традиции, положение в обществе — но много ли всё это стоило, если в банке денег почти не было? Старое определение «богатые землёй, бедные наличными» подходило нашей семье как нельзя лучше. Возможно, два поколения назад деньги водились, когда «Нэш Ламбер» вовсю продавала древесину процветавшей мебельной промышленности штата. Но те времена прошли.

В Конрой я прокрался теми же просёлочными дорогами, которыми ездил ещё школьником — когда уединялся в машине с девушками и пил с приятелями запретное пиво. Как всегда, я ожидал, что кто-нибудь узнает мою машину, расскажет кому-то ещё, и вскоре мать уже будет знать, что меня видели в городе, но я ей не позвонил и домой не заехал. Домой мне не хотелось. Причины были сложными. Такими и остаются.

С отцом я собирался поговорить позже.

Я объехал центр и ещё с милю проехал за город. Позвонил матери Бриса; она сказала, что всё по-прежнему, ничего не изменилось. Я не видел его уже месяц и, как всегда, чувствовал себя виноватым, что провожу с ним так мало времени. Его дни были сочтены, но сколько их осталось, никто не знал. Возможно, годы.

Брис Джойнер. Очень дальний мой родственник.

В выпускном классе он привёл конройских «Орлов» к единственному в истории команды титулу чемпионов штата. Он был великолепным квотербеком, и десятки колледжей приглашали его к себе. Когда он подписал соглашение с Клемсоном, город устроил праздник в школьном спортзале. Большинство хотело, чтобы он остался в Северной Каролине и выбрал какой-нибудь из любимых местных университетов, но у Клемсона была команда национального уровня. Отец тоже играл за Клемсон, хотя за ним никто особенно не охотился. Выбором Бриса он тихо гордился.

Я тогда только поступил в старшую школу и в одной команде с Брисом никогда не играл, но мы следили за каждым его матчем, за каждым розыгрышем. Как и во многих маленьких городах, по пятницам вечером жизнь замирала: все шли на футбол. Но когда играл Брис, народу собиралось ещё больше. Самоуверенный красавец с развязной манерой держаться, он, конечно же, встречался с Натали — самой хорошенькой чирлидершей, девушкой мечты всех мальчишек. Идеальная любовь.